Тут и сказке конец. Вряд ли эту историю можно назвать сказочной. Впрочем, все дело заключается в том, какими глазами на нее смотреть. Широко открытыми или прищуренными, или со зрачком, суженым до микроскопического состояния. Правда, в последнем случае вы вряд ли сможете что-то воспринимать адекватно, и каждая, даже самая пустяковая, история будет казаться сказочной.

Исповедь хомяка

Господи, прости меня грешного, прости мою ненависть — даже не знаю, к чему больше. Вернее, не знаю совсем, к чему. С недавних пор я стал ненавидеть детей и детский смех, чужое веселье, чужое хорошее настроение, смех, праздник, сахарную вату, шашлыки и попкорн. Даже их запах приводит меня в бешенство, которое я боюсь, не решаюсь выдавать, особенно при ребятишках. При них я счастлив под маской. Господи, только не надо смеяться — под маской хомяка. Прости, Господи, что докатился до такой жизни. Впрочем, иногда она мне все-таки нравится, особенно когда нувориши приводят развлекать своих барчуков, а сами отдыхают под сенью зонтиков бара. Набегаешься с ними, умаешься, а родители хотят спокойно посидеть еще часок-другой и просят развлечь их чадо, не безвозмездно, конечно.

— Вот, возьми, — заплывший жиром дядечка, лысый, с десятками шрамов на лбу и затылке, сунул мне в лапу свернутую купюру. — Займи чем-нибудь мою малышку, нам с братанами нужно перетереть кое-что.

Купюра тут же отправилась в кассу — просто потому, что в моем костюме карманы вообще не предусмотрены. Братаны, такие же лысые, в шрамах и с татуировками, в накинутых поверх тренировочных костюмов кожаных куртках, мирно сидели, исходили потом под навесом и потягивали пиво.

— Хомяк, — истошно завопила девочка лет пяти. — Я хочу с тобой играть в догонялки!

«В догонялки так в догонялки, — меркантильно подумал я. — За деньги я буду играть во что угодно».

— Догоняй меня! — крикнул я и помчался по парку.

За нами увязались и другие дети. В какой-то момент я оглянулся: за мной мчалась целая толпа ребятишек, грозившихся наброситься на меня и устроить что-то вроде кучи-малы. Бежать летом, почти в тридцатиградусную жару в костюме, который весит без малого десять килограммов, это безумие, вернее, это работа такая — аниматор. Все дети норовят потрогать меня, подернуть за лапу, но есть и такие, кто норовит истязать. Для них я такой же зверь, что и дома, в клетке или трехлитровой банке, которого можно отпускать бегать по полу и дразнить фантиком от конфеты, привязанным на нитке.

Пока я бежал и раздумывал о своей жестянке-жизни, какой-то проворный мальчишка схватил с газона палку — и откуда она только там взялась? — и устремился ко мне быстрее всех. «Хомяк-хомяк!», — орали дети. А мальчик этот настиг меня и ткнул палкой сзади, прямо под хвост хомяка, представлявший собой огромный коричневый помпон.

Я взревел: для того, чтобы выдержать летнее пекло, под костюм я не надевал практически ничего. Мне ясно послышалось, как затрещали сзади на костюме швы. Затрещали, но выдержали. Господи, дай здоровьичка китайским гастарбайтерам, сшившим этот дурацкий наряд где-то в Подмосковье! Благодаря их стараниям и крепким ниткам я не был изнасилован грязной, покрытой лишайником, но довольно крепкой палкой, зажатой в руке пятилетнего изверга на глазах других детей и их родителей в воскресный летний день прямо посреди парка развлечений. Большего позора и придумать сложно. Мальчик продолжал размахивать палкой, а я, изогнувшись, внимательно исследовал заднюю часть своего костюма. Дети попритихли, должно быть, сообразили, что чуть было не случилось что-то страшное.

— Я убил тебя, хомяк, — глотая буквы и шмыгая носом, заявил сорванец. — Мама, смотри, я убил хомяка! Я убил его! Это моя добыча.

— Это мой омяк, — уверенно сказала девочка, дочка того самого братана, что заплатил мне за состоявшееся сафари. — Мне его купил папа.

Она топнула ножкой, чтобы показать свою значимость, свое превосходство. Мол, у него родители непонятно какой породы, а у нее папа вполне презентабелен, украшен наколками и шрамами на голове, говорит хрипловатым голосом и такое чувство, что во внутреннем кармане кожаной куртки носит с собой заточку с рукояткой, перемотанной синей изоляционной лентой.

— А я его убил и теперь это мой хомяк, отвали, ищи другого хомяка, — не унимался мой мучитель.

Девочка подошла и схватила меня за руку, которой я, чуть отвернувшись, чтобы не особо смущать народ, в панике обследовал швы под помпоном.

— Мой хомяк, я сказала! Сейчас позову своего папу, и он пошлет тебя на х*й!

Господи, истина глаголет устами младенца. Мат подействовал магическим образом. Вдобавок девочка показала пальцем в сторону крайнего столика кафе, где сидели братаны. Мальчик заплакал, бросил палку и с криком «Мама!» убежал. Мне даже стало немного жаль его: вот вырастет эта девочка и представить трудно, как будет она себя вести, если в свои лет пять со знанием дела уже кроет матом.

Девочка смотрела вслед убежавшему мальчику с некоторым злорадством, затем повернулась ко мне и скомандовала:

— В догонялки, хомяк! Я буду тебя догонять, а ты убегай.

Я бежал, а сзади гурьбой меня преследовали дети под предводительством той самой девочки. Я постоянно оборачивался и не мог бежать спокойно и смотреть вперед, чтобы не наткнуться на какое-нибудь препятствие в виде дерева или ограды клумбы. Мне казалось, что обязательно найдется в толпе кто-то проворный, кто продолжит начатое и, подобрав с земли какую-нибудь очередную палку, в размаху всадит мне ее прямо под помпон. Тело в том районе стало вмиг каким-то гиперчувствительным, по спине заструился пот. Мы сделали большой круг по парку, промчались мимо аттракционов, мимо кафе, мимо толпы торговцев мороженым, поп-корном и сахарной ватой, снова вернулись к аттракционам, а оттуда на лужайку.

Мои силы были на исходе, температура внутри костюма поднялась до какой-то совершенно запредельной. Все это напоминало то ли солярий, то ли интенсивное похудение, когда в поисках лучшей фигуры люди обматывают себя садовой пленкой для парников, сверху напяливают что-нибудь шерстяное и, виляя задницей, часами деловито бегают где-нибудь в парке, изображая из себя спортсменов.

Мое тяжелое, хрипящее дыхание только раззадоривало ребятню.

— Это мой хомяк, — продолжала твердить девочка. — Если кто-то обидит моего хомяка, то я скажу папе, и он пошлет всех на х*й!

«Господи, да она тут всех детей научит сейчас ругаться матом, — подумал я.

— Хотя, лучше уж здесь и от смышленой сверстницы, чем дома от полупьяных дядь и теть».

— На х*й! — словно услышав мои мысли, грозно повторила девочка.

Дети попритихли, и это дало мне пару минут передышки. Они принялись водить вокруг меня что-то вроде хоровода: чувствуя себя загнанным зверем, я просто сидел на траве и пытался прийти в себя. Развязка наступила сама собой. Издалека вдруг послышались резкие сдавленные крики.

— Марьяна, ты чего, совсем не слышишь ничего? Тебя, бл**ь, зову. Сколько можно? Подойди, когда батя зовет, а не бегай за этим уе**щем. Оставь его, идем, мама ждет.

Господи, прости меня, но мне хотелось в тот момент разреветься. Что я мог поделать? Все происходившее казалось мне почти идеальной семейной идиллией: папа с бурным криминальным прошлым, да и, судя по всему, настоящим решает провести выходные с семьей, приводит любимую дочку в парк развлечений, нанимает ей личного аниматора, а сам с друзьями интеллигентно беседует в расположенном неподалеку кафе. Но вся идиллия рухнула так, будто ее и не было вовсе. И правильно, нечего строить догадки на пустом месте, там, где их и вовсе не должно было быть.

По парку меня гоняли дети по жаре до самого вечера. Директор парка, экзальтированная дама бальзаковского возраста, изредка выглядывала из окна своего разрисованного зайчиками и мишками вагончика, приподняв нависающие жалюзи. Видимо, проверяла, жив ли я еще.

Так получилось, что я оказался единственным аниматором на весь парк. Был еще Супермен, но у него родила жена, и он отпросился на пару недель, чтобы сделать ремонт дома, приготовиться к переезду жены с ребенком, а заодно и тещи с одной квартиры на другую. Заяц был в очередном запое, а тот, который бегал в костюме Винни-Пуха, в один прекрасный вечер, еще задолго до моего повышения по службе до аниматора, замученный детьми, послал директрису туда же, куда девочка по имени Марьяна угрожала послать всех тех, кто мешал ей играть с ее хомяком.