Памяти селькора Григория Малиновского*

Сырость и мгла. Ночь развернула два черных крыла. Дымовка спит средь простора степного. Только Андрей Малиновский не спит: Сжавши рукою обрез, сторожит Брата родного. Тьма. В переулке не видно ни зги. Плачет капелью весеннею крыша. Страшно. Знакомые близко шаги. «Гриша!        Гриша!               Я ли тебя не любил?» Мысль замерла от угара хмельного. Грохнул обрез. Малиновский убил Брата родного. В Дымовке шум и огни фонарей, Только темна Малиновского хата. Люди стучатся: «Вставай… Андрей!..» «Брата убили!..»                  «Брата!» Тихо снуют по деревне огни. Людям мерещится запах железа. Нюхом берут направленье они. Ищут обреза. Сгинул обрез без следа. Но приговор уже сказан у трупа:    «Это его Попандопуло». – «Да!»    «Это – проклятый Тюлюпа!»    Сбилися люди вокруг. Плачет Андрей, их проклятия слыша. Стонет жена, убивается друг:    «Гриша!»    «Гриша!»    Солнце встает – раскаленный укор, Гневно закрывши свой лик облаками. В луже, прикрытый рогожей, селькор Смотрит на небо слепыми зрачками. Не оторваться ему от земли, Жертве злодейства и братской измены. Но уж гремит – и вблизи и вдали – Голос могучей селькоровской смены: «Злые убийцы себя не спасут. Смело вперед, боевые селькоры! Всех подлецов – на селькоровский суд. Сыщем, разроем их темные норы! Темная Дымовка сгинет, умрет. Солнце осветит родные просторы. Рыцари правды и света, вперед! Мы – боевые селькоры!»

О самом близком*

По случаю знаменательного роста тиража центрального органа большевистской партии, газеты «Правда», перевалившего за полмиллиона экземпляров.

Во дни оны[11], Когда буржуазных газет выходили миллионы, Выдался счастливый-счастливый вечерок: Верстали мы «Правды» первый номерок – Рабочим на радость, буржуям в пику, Меньшевикам не на радость тож: Была им «Правда», что острый нож. Что было шуму и веселого крику! Носились мы по типографии туда и сюда. Молодые года! И опять же боевое возбуждение: Рабочей печати рождение! Стереотип отливали, Чуть не танцевали, А как спустили его в машинное отделение – Сущее умиление, Плевать, что шпики на крыльце! «Правда» в свинце! Прикасаясь к ней, что к ребенку, Положили ее в ротационку И, разинув рот, Сделали первый поворот. Что-то приправили, обмазавшись в клее. Пустили машину веселее. После окончательной пригонки Вошли в экстаз. Порхала «Правда» из ротационки: «Раз! – Раз! – Раз!»    Был тогда я голодраным студентом. Но в связи с торжественным моментом Облачился в пальтишко новенькое, Двадцатирублевенькое, Тем в моей жизни знаменитое, Что впервые на меня шитое, А не купленное в татарской кучке На крикливой толкучке Пальто с приглаженными заплатами, С выведенными пятнами, Отдающее десятью ароматами Не очень приятными.    И до того у меня от радости разомлело нутро, Смотрел я на «Правду» с такой нежной ласкою, Что не заметил, как присел на ведро С типографской черною краскою. Привстану, присяду, Привстану, присяду, Не сводя с ротационки взгляду, А как стал в себя приходить понемножку, Заметил оплошку: У пальтишка новенького, Двадцатирублевенького, Вся левая пола – Сплошная смола! А товарищам потеха, Валятся от смеха: «Ай, пола-то, пола какова!.. Не горюй, голова! Это так называемое Пятно несмываемое, Большевистская, значит, печать, Чтобы сразу тебя отличать!»    Товарищи были пророки. Прошли немалые сроки. Я нередко в почетный угол сажуся На советском празднике том иль ином. Но ничем я, ничем я так не горжуся, Как моим большевистским, правдистским «пятном»!    Родилася «Правда» газетой маленькой, На вид захудаленькой, «Не жилицей на этом свете» (Не чета буржуазной газете!), С голосом пролетарски-звонким, Но порою тонким-претонким, Доходившим чуть не до писку, – Жила ведь от риску до риску, – Жандармы ее хватали за глотку, А «нянек» швыряли за решетку. Рабочие ждут свою «Правду» с рассвету, А ее все нету и нету. Наконец получат. До чего ж хороша! Иной обомлеет, взглянув на газету, – В чем только держится душа! Но помереть не давали. По копейкам «правдинский фонд» основали. «Правда» крепла врагам на беду.    Однако в четырнадцатом году, К концу боевого, горячего лета, Казалось, песенка «Правды» спета. Наступили «последние времена», Мировая война. Буржуазная «культура» – в пушечном дуле!    Но при первом же гуле «Февральского» водополья Рабочая «Правда» вышла из подполья, Вышла закаленным бойцом – С открытым большевистским лицом, С беспощадной пролетарской картечью – Ленинской речью!    Говорить ли про ее боевые успехи? За ней – героические вехи, Перед ней – героический путь. Будь что будь! Сколько б Черчиллей ни бесилось от ярости, Это – бешенство старости, Это – судороги в предсмертный час, Это хрипит бандит, в петлю угодивший. Молода наша «Правда», как молод класс, Ее в боях породивший. При рождении «Правда» была По виду мала.    Но в ней прорастало семя грядущего. В ней зрела сила ее творца, Пролетариата-борца, В своей мощи беспрерывно растущего. Ее нынешний грозный тираж Есть этого роста выражение.    Приходить ли нам в особый раж? Испытывать ли нам головокружение? Перед нами – «знаменье положительное», Рост головокружительный, как ни суди. Но, товарищи, верно же: самое головокружительное Впереди!!    Исполненный такого убеждения, Видя ленинской «Правды» бодрый расцвет, Я, счастливый свидетель ее рождения, Приношу ей сегодня мой скромный привет! вернутьсявернутьсявернуться

11

Весною 1912 года.