Мария Голошубова*

В деревне Маховище первая, выписавшая «Бедноту» на 1923 г., была крестьянка Мария Яковлевна Голошубова.

(«Беднота», 5 января 1923 г.) Был у нас товарец ходкий, Смех над бабьей головой: – Волос – долгий, ум – короткий! – Это голос вековой. Муж, нажравшись самогону, Знал к жене одну лишь речь: «Из-зу-ве-чу… по закону… Ежли дура – не перечь!» Мудрецов таких великих Прежде было – пруд пруди, Все понятий самых диких, Хоть с крестами на груди. Да и крест от дури тоже. Одолей-ка эту тьму. «Не учены, ела те боже! Нам книжонки ни к чему!» «А газеты и подавно. Шут нам в этом баловстве!» «До чего ж мы с кумом славно Напились на рождестве!» Вот деревня Маховище Средь равнины снеговой, – Словно в волчьем логовище, В ней стоял кулацкий вой. Ночь и темень без просвету. Не избушки – ряд могил. Кто ж от сна деревню эту Вещим словом разбудил? Кто, нарушивши обычай, В зиму внес весенний шум? Оказалось: не мужичий А «короткий» бабий ум! «Что нам делать с Марьей этой?!» «Денег куры не клюют?» «Привязалась тут с газетой!» – Мужики, озлясь, плюют. Закуривши козьи ножки, Густо в нос пускают дым. «Поищи другой дорожки. Сунься к дурням… молодым!» Марья билась, не сдавалась. «Ну и черт же!» – «Баба – во!» Наседала, добивалась И добилась своего. В Маховище – шутка ль дело? – Повели там жизнь не ту. «Слышь, в башке, брат, загудело, Как прочли мне „Бедноту“!» «Вот статеечка, к примеру, „О посеве“, прямо шик!» «И охотно дашь ей веру, Потому – писал мужик: Дескать, сеял без кадила, Без кропила, без попов, А земля, где сноп родила, Уродила пять снопов». «Вот она, наука, братцы!» «Говорить на прямоту: Сеешь хлеб – гляди не в святцы, А в газету „Бедноту“!» «Каждый в ей найдеть што-либо!» «Прикопим ума с зимы!» «Ай да Марьюшка! Спасибо!» То же скажем ей и мы.

Социал-траурным предателям*

В бессильном трауре немецкая столица,    Повсюду траурные лица. Что ни процессия, то – вот она, гляди! – Колонна социал-прохвостов впереди, Предатели! Трусы! Забейте ватой уши И трауром густым закройте зеркала:    Вы обнажили догола Свой развращенный ум и слякотные души!    Две силы разные теснят вас с двух сторон. Ни тут, ни там не ждет вас прибыль, Но вражеский кулак вам причинит урон, А пролетарская рука сулит вам гибель. О, жалостная тля, ты жалости ни в ком, Ни в ком не вызовешь и никого не тронешь, Ты, в траур обрядясь, сама себя хоронишь!    Даря тебя своим презрительным плевком, На твой позорный гроб бросаю первый ком!

Риск*

(с древнегреческого)    Фалей, лукавый грек, сквалыжный плут-купец.    Корил носильщика Демада:    «Обол? За этот груз? Опомнись, голубок,    Корзина не ахти какая уж громада.    Будь я моложе, сам я б снес ее домой,    А ты – „обол“! Грабеж прямой! А впрочем, О чем мы зря хлопочем! Не в деньгах, милый мой, Не в деньгах счастье. Я к беднякам привык питать всегда участье, Да, на своем веку, И долгом и суровом,    Не одному, брат, бедняку    Помог я… добрым словом!    Обол, ты говоришь? Бери, мне все равно.    Но слово доброе… оно…    Э… Как, бишь, звать тебя? Демадом?    Корзину снес бы ты, Демадушка, мне на дом,    С посудою она с хрустального. Неси,    Да не тряси.    За бескорыстную услугу    Три мудрых правила скажу тебе, как другу». Польстясь на мудрые слова, Простец-Демад себе на спину Взвалил огромную корзину. Пыхтя, кряхтя, едва-едва Под тяжкой ношею волок бедняга ноги. «Фу! – Одолевши треть дороги, Носильщик стал. – Передохну. Вконец устал. Ну, что ж, – открой, Фалей, одно из мудрых правил!» Фалей Демада не заставил Ответа слишком долго ждать: «Демад, не верь тому, кто станет утверждать, Что для рабочего народа Милее рабство, чем свобода». «Вот на! – сказал Демад. – Какой же дуралей Чушь эту утверждать осмелится, Фалей!» Понес Демад корзину дале. «Послушай, милый друг! – Так на втором привале Демаду стал Фалей вещать. – Коль кто-нибудь тебя попробует смущать: Мол, богатеть куда как вредно, – Что только бедняки способны жить безбедно, Не зная ни хлопот, ни риску, ни потерь, Ты этому… не верь». «Благодарим на добром слове, Хотя и это нам не внове!» – Вздохнул с досадою Демад. Пошли опять. Фалей наш рад: «Сюда, Демад… Хе-хе… Вот ты и разумей-ка… Сюда, в переднюю, направо, где скамейка… Ну, что ж ты стал, как пень? Снимай корзину, что ль!» «Постой. Успеется, – гудит Демад в передней, – Делися мудростью… последней». «Изволь, – заегозил Фалей. – Изволь, изволь… Коль скажет кто тебе… Ну, все равно, что скажет… Чего ты смотришь, словно зверь?.. Иной, брат, так тебе распишет да размажет… А ты… не верь…» Тут, изловчившися, Демад плечами двинул Да оземь так корзину кинул, Что только звон пошел от хрусталя вокруг. «Друг, – полумертвому от ужаса Фалею Сказал он, – пусть я околею, Коль ты неправ, любезный друг… Большое за твои три правила спасибо… Слышь? Если скажет кто: в корзине, мол, теперь Есть, кроме битого стекла, еще что-либо, Так ты ему… не верь…» вернутьсявернутьсявернуться