2Гнилая кровь Сюжет простой, до ужаса простой, Достойный все ж не беглой лишь заметки.    Геробер Фриц, мужчина холостой, Немецкой был наичистейшей ветки: В нем кровь была, сказал бы я, настой, В котором все проспиртовались предки От гениев до пошлых дураков. Да, вот он был Геробер Фриц каков! Он был сынком какого-то чинуши. Потом сынок в чинуши вышел сам. Отец ушел туда, где предков души Архангельским внимали голосам. Его вдову с лицом иссохшей груши Тож повлекло за мужем к небесам. Над матерью, прожившей век безгрешно, В предсмертный час сын плакал неутешно. Ей не дожить, он видел, до утра. Но на часы взглянув, он рек: «Мамахен, Я ухожу. Прощай навеки. Мне пора Идти в ферейн. Прощай. Вас ист цу махен! Дай бог тебе загробного добра, Попасть в Сион, в небесный наш Аахен, Где средь цветов течет небесный Рейн!» Сказавши так, герр Фриц ушел в ферейн. Мещанский быт свои имеет штампы. В дверях уж сын мамашу стал просить: «Чуть не забыл! Ты, умирая, лампы Не позабудь, мамахен, погасить». (Такой типаж у театральной рампы – Ну, как его слезой не оросить?) Вот был каков Геробер Фриц в натуре: Особый тип по крови и культуре. Культура… Речь покамест не о ней. А с кровью вот случилась неувязка: Фриц стал страдать от чирьевых огней, У Фрица жар, у Фрица злая тряска, Фриц с каждым днем бледней, бледней, бледней И вот за ним явилася коляска… Он полутруп… Конец… Его везут В полночный час в какой-то институт. Фриц бормотал в бреду; «Квод лицет Йови…» Так классицизм в него со школы врос! Над Фрицем врач бубнил, нахмурив брови (Пфуй, у врача какой еврейский нос!): «Спасенье все – в переливанье крови…» А кровь кто даст Героберу? Вопрос. Но врач, горя к болящему любовью, Пожертвовал своей еврейской кровью. В больного кровь врача перелита, Отмерена едва ль одним стаканом. У Фрица кровь взыграла уж не та, Чрез месяц Фриц стал крепким великаном. Богатырем. Он с пеною у рта Клял коммунизм и потрясал наганом И, присягнув фашистам, в их рядах Выл громче всех о мерзостных жидах. И вдруг оно раскрылось… роковое… Пропало все, фашистский весь почет! Пронюхали шпиков каких-то двое, Что в Фрице… кровь еврейская течет! Фриц, несмотря на имя родовое, От «фюрера» вдруг получил расчет. Кровь засорив свою ужасным сором, Со службы Фриц уволен был с позором. Фриц… Боже мой!.. Не чистый немец он!.. Он не фашист и не чиновник боле!.. Он… может быть, уж он Израильсон… Он, тот, кто был Геробером дотоле!.. Он… Это явь или кошмарный сон?.. Позора Фриц снести не может доле: «Жиды, жиды за все ответ дадут!» И Фриц бежит в тот самый институт. В тот институт, где жизнь ему вернули. За жертвенность свою ответил врач: Геробер в лоб ему всадил три пули, Он, своего спасителя палач. Фашистский суд признал его… вину ли?! Геробер вновь на линии удач: Был приговор о нем, как немце чистом, Который вновь достоин быть фашистом. Ну, вот и все. Фриц круглым стал, как шар. Фашистский хлеб так распирает тело. Фриц говорит, что в рейхстаге пожар, Конечно же, еврейское все дело, И коммунизм – еврейский тоже дар: «Еврейство кр-р-ровь, кр-р-ровь нашу пить хотело!» Кровь… Как забыть о жертвенном враче? У Фрица вновь шесть чирьев на плече!

На новую ступень*

Шестнадцать лет борьбы. Гигантские ступени. Иная высота и горизонт иной. Поверженных врагов уродливые тени, Дрожа, теряются за нашею спиной. Еще не все враги хлебнули смертной чаши, И нам грозит напор их бешеной орды. Но твердости полны несокрушимой наши Победоносные ряды. Смыкая фронт бойцов пред боевой тревогой, Которой можно ждать в наш самый мирный день, Наш прозорливый вождь в уверенности строгой Ведет нас ленинской дорогой Туда, где высится скалой крутопорогой Подъем – семнадцатый! – на новую ступень.

Мой рапорт XVII съезду партии*

Писатель я простой породы, И простота – моя черта. Мои стихи – сатиры, оды Про героические годы – Мои живые рапорта. Я рапортую ежедневно, Еженедельно, как могу, И наношу я раны гневно Непримиримому врагу. Свалив противника ударом, Я – не отравленный угаром – Горжусь открыто – вот, гляди! – Что знаки доблести недаром Я на своей ношу груди. Моих стихов лихая рота, – Я с нею весело иду. Моя газетная работа У всех свершалась на виду. Все, все нашло в ней отраженье: Враждебной силы разложенье, Ее погибель и погост, – Уклада старого сверженье И новой жизни буйный рост, И власть рабочих, и комбеды, Борьба при Ленине живом, На боевых фронтах победы И героизм на трудовом, – Троцкизма труп зло-эмигрантский, Что нами начисто отпет, И образ Сталина гигантский На фоне сказочных побед, – Уклон кулацкого покроя, Убивший дряблые сердца, И чудеса Магнитостроя, Всех Чудостроев без конца, – Рост, несмотря на все уклоны, Колхозных сел и деревень, И укрепленье обороны, Готовой встретить грозный день. От заводских громад до хаты Искал я верной колеи, И любо мне, что в них плакаты Со стен беседуют – мои. Я не писал про одалисок, Про нежных котиков и кисок, – Рабочей формы я стилист. Моих стихов обширный список Мне не вместить в печатный лист. В них были промахи, не скрою (Впадают в дурь и мудрецы!), Но удавалось мне порою Давать в работе образцы. Сквозь поэтическую давку – Наперекор моим годам – Иду, неся мой паспорт-справку, Что в инвалидную отставку Не так-то скоро я подам. Но как бы ни был век мой краток, Коль враг пойдет на нас стеной, В боях, в огне жестоких схваток Я дней и сил моих остаток Удорожу тройной ценой. Пусть грянут вражьи тулумбасы! В грядущей грозной полосе, Когда в боях столкнутся массы, Узнает враг, кривя гримасы, Что я – не перепел в овсе, Что я – певец рабочей массы И что мои огнеприпасы Еще истрачены не все! вернутьсявернуться