Фашистские «ангелочки»*

Ведь были до чего ж фашисты все рысисты       И оголтело-голосисты,       В разбойный двинувшись поход! Они-де цвет земли, немецкие расисты!       Они-де «нация господ»! «Неполноценным всем народам смерть иль рабство!» – Ан приключилася с фашистами беда. Увидя свой провал, пустились «господа»       На неприкрытое арапство: Сердечком губы, скромный взгляд, – Завуалировав своих речей похабство,       Они юлят, они скулят:

Тупоумная свора на Западе, которой еще со времен Карлейля недоступны духовные ценности Европы, начитавшись Ницше и Розенберга, но не поняв их, выдумала пропагандистскую сказку о том, что немцы мнят себя «нацией господ» и стремятся подчинить себе все остальные народы, считая их «неполноценными». К сожалению, немцы уже в начале средних веков не были нацией господ и с тех пор не чувствовали себя таковой. Если же национал-социалистская Германия вообще еще употребляет это выражение, то она разумеет под этим совсем не то, что в Англии считается «господством».

(«Фёлькишер беобахтер», 6/II 1944 г.) «Не то! Совсем не то!» Выходит, голова у немца – решето: Забыл он, что писал. Мы помним, что читали. Как уморительны немецкие детали: «Мы, к сожалению, давно не господа, И если так себя зовем мы иногда, Так это ж „просто так“… Нас зло оклеветали! Кой-кто из нас писал – совсем не важно кто! – Насчет немецкого всемирного господства…       Так это же совсем не то!       Нет никакого даже сходства!       За что ж поносят нас! За что!»       Их надо гладить по головке. Бывает разный плач, но самый мерзкий плач,       Когда расплачется палач, Внезапно очутясь в нежданной обстановке: Суд, справедливый суд, стал угрожать ему, Придется палачу, как видно, самому       Висеть на собственной веревке. Он в страхе мечется, как крыса в крысоловке: Да, он палаческим гордился ремеслом,       Хвалился жертв своих числом, Он вешал у Днепра, на Немане, на Висле.       Винить его, однако, в чем!       Он был, нет спору, палачом,       Но палачом – в особом смысле! На виселицу он не как-нибудь волок, А к делу применял особую сноровку.       Он – не палач, он – ангелок!       Снимите с ангела веревку! Дела у немчуры сложились – не ахти, Так в оборот они пустили размалевку:       «Фашисты – ангелы почти!» Фашистских «ангелов», родной боец, почти       И, приложив к плечу винтовку,       За все им честно заплати: «Коль, немец-душегуб ты „ангел во плоти“, То получи-ка „в рай“ свинцовую путевку!»

Предзнаменование*

Осыпал звездный дождь кремлевские бойницы. Куранты древние час поздний ночи бьют. По всей стране гремит гром пушечный столицы, Родным богатырям торжественный салют! Триумф их Корсуньский войдет в века – былиной:      Здесь наши славные бойцы      Вождя стратегии орлиной      Явили чудо-образцы!      Числа трофеев их военных      Не подсчитать в короткий срок. Разбита армия разбойников отменных. Убитые молчат, и хмуры лица пленных. Преступников настиг неотвратимый рок.      Для идиотов «полноценных»      Какой разительный урок! Пришел за ночью день. Над нами небо сине.      Сверкает солнце. Даль светла.      Москва ликует. А в Берлине      Непроницаемая мгла. Средь штаба, метивший в Наполеоны сдуру,      Сидит фашистский сверхболван.      Дрожа за собственную шкуру,      Он сочиняет новый «план». Но, хорохоряся с оглядкой беспокойной, Он всем нутром дрожит, как в лихорадке знойной. Как шулер пойманный, продувшийся дотла: Он знает, что его проиграны дела И что с фашистскою своей ордой разбойной      Не избежать ему «котла»!

Обиженный вор*

Один пройдошливый румын, кривой Антон    (Иль по-румынски Антонеску), Рядившийся в сюртук, заношенный до блеску, Не вылезавший век из рваных панталон, Всю жизнь пиликавший на скрипочке в трактире, Вошел в лихой азарт, решил зажить пошире       И у себя в квартире    Устроил воровской притон:    Набив замки, навесив шторы,    Он принимал, поил-кормил    Отчаянных воров-громил, И вместе с ними сам, как делают все воры, Чужие уважал не очень-то запоры. Сначала был Антон в «счастливой» полосе. Как мышь, сыскавшая дорожку к бакалее, Он с каждым днем жирел и делался наглее.    Но вдруг и он и воры все       Засыпалися с кражей: Сам обокраденный ворами гражданин,       Да не один, А с обвинителем, с внушительною стражей, Накрыв притон, налег на двери – двери вон!    При неприятном столь визите    Заголосил вовсю Антон:       «Спаси-и-и-те!..       Спаси-и-и-те!.. В обитель мирную!.. Побойтеся икон!» «Вот в том и главное, – сказал тут       обвинитель, –    Что мы, блюдя закон, Вошли с оружием не в мирную обитель,    А в воровской притон!» вернутьсявернутьсявернуться