— Это все проклятая «Новая эра»!

— Вы имеете начатую взрывом Башен-Близнецов эпоху всеобщей любви и толерантности?

Мой вопрос остался без ответа.

Хорькофф достал из ящика своего стола открытую пачку какой-то шняги на которой было написано: «Новая эра». Из сей загадочной пачки на свет Божий выглядывали блистеры с длинными капсулами под волдырями из полимерной пленки, вздувшимися над алюминиевой фольгой.

Я с любопытством оглядела эту упаковку. Там был изображен улыбающийся китаеза, над головой которого сияли золотые буквы «Аптека дядюшки Ляо», а затем зачитала короткий слоган на упаковке:

— «Вы будете неутомимы и изобретательны!»

Я хмыкнула, подняла глаза на Хорькоффа и одним из них, по-моему, левым, заговорщицки подмигнула президенту-страдальцу, сказав со смешком:

— Это, наверно, что-то вроде «Виагры», а? У Вас корпоративные оргии не заладились? Плюньте. Не стоят они того. У нас при старом руководстве такая же байда творилась. Бардак был страшенный. Фирма чуть не разорилась. Но потом наше начальство поменялось, поскольку прежнее совершило самоубийство четырьмя выстрелами в затылок. И разом бардак утих. А дела сразу пошли в гору. Правда, несколько сотрудников и сотрудниц сбежало от нас. И почему-то — вместе с документами на клиентов и другой полезной в нашей деятельности шнягой. Говорят, одного из них кто-то зарубил топором в Сан-Франциско. Но я уверена, наши ни при делах. В Пиндостане все режут всех почем зря, вот и наш бывший коллега попал под раздачу. Лучше бы ехал в Чечню, там сейчас тихо, как в могиле. Главное, заплатить за охрану, и можешь спать спокойно.

Упоминание про оргии и убийство Хорькоффу почему-то не понравилось. Он почти насквозь прожег мою лобную кость негодующим взглядом. И возопил, размахивая руками:

— Какие, к чертям собачьим, оргии!

— Не надо так нервничать! — я отвела взгляд от кипящего благородным негодованием Хорькоффа и в смущении начала ковырять пальцем столешницу. — Это я не к тому, что у вас тут все трахаются и рубят друг друга без разбора. Хотя охране вашенской я бы по мордасам настучала за неуважение к страховым агентам женского пола… Я просто хотела Вас ободрить, поддержать, так сказать, морально. Мол, жизнь есть жизнь и все мы не без греха за пазухой.

Хорькофф пошевелил губами, словно проверяя не вышибли ему в горячке офисной суеты передние зубы, а затем нехотя сообщил:

— Мои сотрудники вообще теперь о сексе не думают. Все мысли — только о работе. Они хуже средневековых фанатиков!

— Причина?

— Да все из-за нее, проклятой! — Хорькофф вырвал из моих рук пачку «Новой эры» и бросил ее на пол.

Один из блистеров выскочил из упаковки и оказался у моей ноги. Я тут же схватила его загребущими пальчиками и стала рассматривать.

Хорькофф растоптал «Новую эру» ногами.

— Не надо так нервничать! — повторила я, опасаясь, что клиент может чокнуться (а, как известно, подпись недееспособного лица на договоре не стоит и комариного чиха перед лицом суровой и неподкупной Фемиды).

Я наконец рассмотрела содержимое блистера и, давясь смехом, спросила:

— Уж не анальные ли это свечи?! Позвольте, так ведь их же, извиняюсь за свой французский, в задницу вставляют! Или я ошибаюсь, и с ними проделывают нечто более эстетичное?

— Вы не ошибаетесь.

— Хе-хе-хе! Моей племяшке, помню, свечки прописали, когда у нее колено раздулось. Я тогда еще удивлялась, так и не поняв, какая связь между ушибленной коленкой и задницей.

— Ничего смешного. То, что начиналось, как фарс, превратилось в трагедию.

— А вот с этого места, товарищ президент, пожалуйста, поподробней.

Я уселась на стул рядом с Хорькоффом.

— Вываливайте все начистоту! Представьте, что мы с Вами дрейфуем в одной лодке без весел и паруса по пятидесятибальному океану пятидесятиградусной зимой. Кругом — мгла, пурга, волны до небес, пронизывающий ветер противно воет в ушах: «Вы все умре-е-е-те! Ву-у-у-у!» Видимость никакая, даже на четверть кабельтова — только стена серого снега и густой темный туман. В носу у нас все козявки от холода превратились в острые сосульки, которые, будто клыки демона вылезают из наших ноздрей. И куда нам с Вами с этой лодки деваться?

— Нам и на этой лодке деваться некуда.

— Вот! Спрыгивать бесполезно. Оставаться бесполезно. Остается только что?

— Принять яду?

— Нет! Нам остается только одно: честно поговорить друг с другом.

— Это остановит шторм?

— Это снимет тяжелый камень с души и увеличит ходкость нашего суденышка. Из терпящего бедствие корыта оно в мгновение превратиться в маневренную яхту, стремительно несущуюся по волнам. К счастью и благополучию.

— Не вижу логики.

— А ее тут вообще нет.

Опешивший от моей несуразицы Хорькофф замолчал в нерешительности.

Я начала его щекотать призывающим к откровенности взглядом.

Хорькофф поежился, сглотнул и сказал:

— Я расскажу все.

— Все-все-все?! Как на исповеди?

— Все-все-все.

— Честно и откровенно? Или невнятно, с полунамеками и уходами в сторону от сути вопроса и главной версии расследования?

— Хорошо. Расскажу и честно, и откровенно.

— Не обманите моего доверия. Оно у меня хрупкое и страдающее остеохондрозом.

— Постараюсь не причинить ему вреда.

— Оно Вас заранее благодарит. Но давайте ближе к теме. Не ходите вокруг да около. Берите историю за хобот и начните с самого важного события в ней.

— Что ж, начну именно с него. Оно произошло три месяца назад. Именно тогда мы понесли небывалые финансовые потери. И тогда я собрал на совещание руководителей всех департаментов «ИNФЕRNО». Надо было обсудить наши дальнейшие действия…

Глава 3. Гомеопатическое, млять, средство

В общем, три месяца назад, когда еще ничего не предвещало катастрофу, но некий тревожный напряг уже витал в воздухе каждого из кабинетов «ИNФЕRNО», Хорькофф собрал весь свой штаб — начальников департаментов корпорации — на экстренное совещание.

Начальники болтали между собой, мало обращая внимания на своего молодого босса. Большого уважения к себе он еще не заслужил. Все считали его просто наместником тестя в данном богоугодном заведении и немного презирали новичка, не имеющего опыта в погребальном бизнесе.

Приветливо кивнув каждому из собравшихся, президент «ИNФЕRNО» сел в кресло, имитирующее трон египетских фараонов, и приподнял над столом ладонь, призывая всех к тишине.

Народ угомонился.

— Прибыль наша за последний квартал упала на тридцать восемь процентов, — Хорькофф постарался произнести эти слова бодрым, на худой конец равнодушным тоном, чтобы никто не заподозрил своего президента в том, что он до судорог боится получить от тестя взбучку за развал вверенной им зятю корпорации. — Но я считаю, что в дальнейшем особых сложностей не предвидится, и мы еще возьмем реванш. Нам надо поскорее провести анализ ситуации и найти путь, который выведет нас из тупика в максимально сжатый срок.

Своему боссу тут же — не ради подхалимства, а проявляя корпоративную солидарность — тут же поддакнула треть начальников, заявив, что поднять показатели для такой могущественной корпорации, как «ИNФЕRNО», дело не просто плевое, а такое, после которого даже не придется вытирать рук о полотенце.

После Хорькоффа с отчетной речью о своих полных нечеловеческой скорби и потрясающего по глубине логического анализа делах выступил Константин Перецко. Это был одетый в пафосный красный пиджак пухлячок с толстой шеей, озабоченным багровым лицом и задорным ежиком рыжих волос.

Перецко руководил департаментом сбыта. В свое время он прочитал немало вздора про то, что сбыт является основой существования цивилизации и единственным стимулом ее развития. Поэтому Перецко был твердо убежден, что является единственным человеком в корпорации, кто занимается по-настоящему нужными народу и стране вещами, а остальные сотрудники просто мешают ему исполнять свой долг перед человечеством.