2004 год
«Приснился Тютчева новооткрытый текст…»
Приснился Тютчева новооткрытый текст — Шестнадцать строчек нонпарели; Он был из лучшего, и помнится — из тех, Что строятся на параллели. Уже он путался — в предсмертии, в бреду, Усилье было бесполезно, И обрывалась мысль, и словно на виду Сама распахивалась бездна. Он с бури начинал; с того, что двух начал В ней есть слиянье роковое. Два равных голоса он ясно различал В ее смятении и вое. Один был горний гром, боренье высших сил, Второй был плач из преисподней, И чем грознее шторм удары наносил, Тем обреченней и бесплодней. Стихия буйствует — сама, в себе, с собой, С извечной злобой инородца — И вдруг, покорная, как утренний прибой, На милость берега сдается. Не так ли и душа, он спрашивал, когда Она пускается в мытарства Для бунта жадного — и жалкого стыда При виде тщетности бунтарства? Не так ли и она, сама, в себе, с собой, Без утешенья остается И, утомленная безвыходной борьбой, На милость Господа сдается? Там был еще мотив — какой, не усмотреть, И в нем особая отрада: Там каждая строка пласталась, будто плеть Дичающего винограда. Все силится схватить опору на скалах, И заплетается, и вьется, И обрывается, и, воротясь во прах, На милость хаоса сдается. И вот я думаю — что он хотел сказать, Коль верить в бред загробных сплетен? Сознанье бренности с отвагой увязать — Мол, только тот порыв, что тщетен, Зовется доблестным? — Я это знал и так. Покинуть Лимб трюизма ради? Иль, видя мой распад, он подавал мне знак, Что есть величье и в распаде? Душа немотствует и лишь удивлена, Как это вовремя примнилось. На милость чью-нибудь сдалась бы и она, Когда б надеялась на милость.2004 год
«Словно на узкой лодке пролив Байдарский пересекая…»
Словно на узкой лодке пролив Байдарский пересекая, Вдруг ощутишь границу: руку, кажется, протяни — Там еще зыбь и блики, а здесь прохлада и тишь такая. Правишь на дальний берег и вот очнешься в его тени. Так я вплываю в воды смерти, в темные воды смерти, В область без рифмы — насколько проще зарифмовать «Der Tod», Словно намек — про что хотите, а про нее не смейте; Только и скажешь, что этот берег ближе уже, чем тот. Ишь как прохладою потянуло, водорослью и крабом, Камнем источенным, ноздреватым, в илистой бороде,— И, как на пристани в Балаклаве, тщательно накорябан Лозунг дня «Причаливать здесь»; а то я не знаю, где. Все я знаю — и как причалить, и что говорить при этом. В роще уже различаю тени, бледные на просвет. Знаю даже, что эти тени — просто игра со светом Моря, камня и кипариса, и никого там нет. А оглянуться на берег дальний — что мне тот берег дальный? Солнце на желтых скалах, худые стены, ржавая жесть. Это отсюда, из тени, он весь окутан хрустальной тайной: Я-то отплыл недавно, я еще помню, какой он есть. Вдоль побережья серая галька, жаркая, как прожарка. С визгом прыгает с волнолома смуглая ребятня, Но далеко заплывать боится, и их почему-то жалко; Только их мне и жалко, а им, должно быть, жалко меня. Так я вплываю в темные воды, в запах приморской прели. Снизу зелено или буро, сверху синим-синё. Вот уже видно — заливы, фьорды, шхеры, пещеры, щели, Столько всего — никогда не знал, что будет столько всего. Камень источен ветром, изъеден морем, и мидий соты Лепятся вдоль причала. Мелькает тропка. Пойдем вперед. Славно — какие норы, какие бухты, какие гроты. Жалко, что нет никого… а впрочем, кто его разберет.2004 год
«Жил не свою. Теперь кукую…»
Жил не свою. Теперь кукую, все никак не разберу — как обменять ее? В какую написать контору. ру? Мол, признаю, такое горе, сам виновен, не вопрос, был пьян при шапочном разборе, взял чужую и унес, и вот теперь, когда почти что каждый вздох подкладку рвет, — прошу вернуть мое пальтишко, а в обмен возьмите вот. Я не сдавал ее в кружало, не таскал ее в кабак. И не сказать, чтоб слишком жала, — проносил же кое-как до тридцати семи неполных, не прося особых прав, не совершив особо подлых и не слишком запятнав. Тут брак какой-то, там заплата, что хотите, крепдешин. Тут было малость длинновато, извините, я подшил. Но, в общем, есть еще резервы, как и всюду на Руси. Иные чудища стозевны скажут — сам теперь носи, но до того осточертело это море дурачья, получужое это тело и душа незнамо чья, и эти горькие напитки (как ни бился, не привык), и эти вечные попытки приспособить свой язык, свои наречия, глаголы и служебные слова — под эти проймы, эти полы, обшлага и рукава, но главное — под эти дырки, дешевый лоск, ремень тугой… И «Быков» вышито на бирке. Но я не Быков, я другой! Причем особенно обидно, что кому-то в стороне так оскорбительно обрыдла та, моя! Отдайте мне! Продрал небось, неосторожный, понаставил мне прорех, — а ведь она по мерке сложной, нестандартной, не на всех, хотя не тонкого Кашмира и не заморского шитья… Она моя, моя квартира, в квартире женщина моя, мои слова, мои пейзажи, в кармане счет за свет и газ, и ведь она не лучше даже, она хуже в десять раз! И вот мечусь, перемежая стыд и страх, и слезы лью. Меня не так гнетет чужая, как мысль, что кто-то взял мою, мою блистающую, тающую, цветущую в своем кругу, а эту, за руки хватающую, я больше видеть не могу.