1998 год

«Он обязательно придет…»

Он обязательно придет, Какой-нибудь другой, Самовлюбленный идиот, Восторженный изгой, Из всех богоугодных дел Пригодный лишь к письму,— И будет дальше, за предел, Тянуть мою тесьму. Ему напутствий не даю, Беды не отведу — С чего б ему торчать в раю, Коль я торчал в аду? Какой ни дай ему совет О смысле бытия — Он все равно ответит «нет», Но сделает, как я. Не может быть, чтоб ремесло Осталось без осла, Который, всем чертям назло, Рожден для ремесла. И он придет, и этот крест Потащит на спине, Пока ему не надоест, Как надоело мне.

2001 год

Пэон четвертый

О Боже мой, какой простор! Лиловый, синий, грозовой, — но чувство странного уюта: все свои. А воздух, воздух ледяной! Я пробиваю головой его разреженные, колкие слои. И — вниз, стремительней лавины, камнепада, высоту теряя, — в степь, в ее пахучую траву! Но, долетев до половины, развернувшись на лету, рванусь в подоблачье и снова поплыву.

Не может быть: какой простор! Какой-то скифский, а верней — дочеловеческий. Восторженная дрожь: черно-серебряная степь и море темное за ней, седыми гребнями мерцающее сплошь. Над ними — тучи, тучи, тучи, с чернотой, с голубизной в разрывах, солнцем обведенные края — и гроздья гроз, и в них — текучий, обтекаемый, сквозной, неузнаваемый, но несомненный я.

Так вот я, стало быть, какой! Два перепончатых крыла, с отливом бронзовым, — смотри: они мои! Драконий хвост, четыре лапы, гибкость змея, глаз орла, непробиваемая гладкость чешуи! Я здесь один — и так под стать всей этой бурности, всему кипенью воздуха и туч лиловизне, и степи в черном серебре, и пене, высветлившей тьму, и пустоте, где в первый раз не тесно мне.

Смотри, смотри! Какой зловещий, зыбкий, манкий, серый свет возник над гребнями! Летучая гряда, смотри, разверзлась и раздвинулась. Приказ или привет — еще не ведаю; мне, стало быть, туда. Я так и знал: все только начато. Я чувствовал, что взят не ради отдыха. Ведь нас наперечет. Туда, туда! Клубится тьма, дымится свет, и дивный хлад, кристальный душ по чешуе моей течет.

Туда, на зов, на дымный луч! Лети, не спрашивай причин, без сожаления о первом из миров, — туда, в пространство зыбких форм, непостижимых величин, чудесных чудищ, грозных игрищ и пиров! Туда, где облачных жаровен тлеют угли, где в чаду сраженья горнего грохочет вечный гром, туда, где в битве, час неровен, я, глядишь, опять паду и вновь очнусь, уже на ярусе втором.

Лечу, крича: «Я говорил, я говорил, я говорил! Не может быть, чтоб все и впрямь кончалось тут!» Как звать меня? Плезиозавр? Егудиил? Нафанаил? Левиафан? Гиперборей? Каталабют? Где я теперь? Изволь, скажу, таранить облако учась одним движением, как камень из пращи: пэон четвертый, третий ярус, пятый день, десятый час. Вот там ищи меня, но лучше не ищи.

2001 год

V

Девочка с письмом

Вот толстая девочка с толстым письмом Проходит вдоль пляжа с изрытым песком, Вдоль моря, штормящего пятые сутки, И мыса, что тонет в тумане морском. Все как-то тревожно, не так, как вчера, Уже москвичам собираться пора, Сентябрь на носу, и штормит, и впервые Из бухты боятся уйти катера. Хоть солнце, но ветер. Во всем этом есть Какая-то новая, внятная весть. Письмо набухает тревогой и счастьем: Еще не открыто, и страшно прочесть. Под ветром акации сходят с ума: Они понимают, что скоро зима, А это начало иного отсчета (Что, в сущности, ясно уже из письма). Я был тут уместен, покуда в разгар Сезона я впитывал крымский загар И каждую ночь уплывал в Адалары, А каждое утро ходил на базар. Но нынче, когда наконец началось, Сложи свою сумку и куртку набрось: Курортный сезон проживается вместе, А время штормов проживается врозь. Летают обрывки вчерашних торжеств, Скрипит под порывами ржавая жесть, Отводит глаза продавец на базаре, И городу странно, что я еще здесь. А я и не здесь, но помедлить люблю В кафе перед порцией «Гордона блю», У моря, которое нынче пустынно — И даже нельзя помахать кораблю. Мне нравится, в общем, что здесь сведены Три главные ноты — точнее, струны, На коих играл я, пока моей лире Внимали читатели нашей страны. Во-первых — приморского города тишь, В котором остались по осени лишь Любители странной поры межсезонья — Пустеющих пляжей, ржавеющих крыш; Затем — я любил межсезонье само, В котором, как пел Сальватор Адамо (А может, не пел, но годится для рифмы) Так много тревоги. И в-третьих — письмо. Как Лотман учил нас — а он ли не знал?— Письмо — медиатор, тревожный сигнал, Канал меж мирами, внушающий трепет (Особенно тем, кто письма не читал). Там может быть вызов, а может — тоска Далекого друга, мальчишки, щенка, Но все-таки главное — это начало Чего-то, чего я не знаю пока. Все резко, и в блеске электродуги Обрезками лески, железки, фольги Дробятся лучи на неистовой зыби (Достань из конверта, прочти и сожги). А главное, ветер. На этом ветру Слезятся глаза, и бежит по двору Воронка окурков и листьев платана (Все брось, приезжай, а не то я умру) Иди же вдоль пляжа не знаю куда, Пока потерявшая разум вода Горою вздымается рядом с тобою И рушится, не оставляя следа; Покуда под ветром скрипят фонари, Покуда по рюмочным пьют рыбари, Пока никому ничего не понятно, И это мне нравится, черт побери!