2 Любовники в конце сезона, Кому тоска стесняет грудь, Кому в грядущем нет резона Рассчитывать на что-нибудь, Меж побережьем и вокзалом В последний двинулись парад, И с лихорадочным накалом Над ними лампочки горят. В саду, где памятник десанту,— Шаги, движенье, голоса, Как если б город оккупанту Сдавался через три часа. С какой звериной, жадной прытью Терзают плоть, хватают снедь! Там всё торопится к закрытью, И все боятся не успеть. Листва платана, клена, ивы Метется в прахе и пыли — Как будто ночью жгли архивы, Но с перепугу недожгли. Волна шипит усталым змеем, Луна восходит фонарем. Иди ко мне, мы все успеем, А после этого умрем.

1999 год

2

По вечерам приморские невесты Выходят на высокие балконы. Их плавные, замедленные жесты, Их томных шей ленивые наклоны — Все выдает томление, в котором Пресыщенность и ожиданье чуда: Проедет гость-усач, окинет взором, Взревет мотором, заберет отсюда. Они сидят в резной тени акаций, Заполнив поздний час беседой вялой, Среди почти испанских декораций (За исключеньем семечек, пожалуй). Их волосы распущены. Их руки Опущены. Их дымчатые взгляды Полны надежды, жадности и скуки. Шныряют кошки, и поют цикады. Я не пойму, как можно жить у моря — И рваться прочь. Как будто лучше где-то. Нет, только здесь и сбрасывал ярмо я, Где так тягуче медленное лето. Кто счастлив? — тот, кто, бросив чемоданы И мысленно послав хозяйку к черту, Сквозь тени, розы, лозы и лианы Идет по двухэтажному курорту! Когда бы от моей творящей воли Зависел мир — он был бы весь из пауз. Хотел бы я любви такой Ассоли, Но нужен ей, увы, не принц, а парус. Ей так безумно хочется отсюда, Как мне — сюда. Не в этом ли основа Курортного стремительного блуда — Короткого, томительного, злого? А местные Хуаны де Маранья Слоняются от почты до аптеки. У них свое заветное желанье: Чтоб всяк заезжий гость исчез навеки! Их песни — вопли гордости и боли, В их головах — томление и хаос, Им так желанны местные Ассоли, Как мне — приморье, как Ассоли — парус! Но их удел — лишь томный взгляд с балкона, Презрительный, как хлещущее «never», И вся надежда, что в конце сезона Приезжие потянутся на север. О, душный вечер в городе приморском, Где столкновенье страсти и отказа, Где музыка, где властвует над мозгом Из песенки прилипчивая фраза, Где сладок виноград, и ветер солон, И вся гора — в коробочках строений, И самый воздух страстен, ибо полон Взаимоисключающих стремлений.

1999 год

3

Приморский город пустеет к осени — Пляж обезлюдел, базар остыл,— И чайки машут над ним раскосыми Крыльями цвета грязных ветрил. В конце сезона, как день, короткого, Над бездной, все еще голубой, Он прекращает жить для курортника И остается с самим собой. Себе рисует художник, только что Клиентов приманивавший с трудом, И, не спросясь, берет у лоточника Две папиросы и сок со льдом. Прокатчик лодок с торговцем сливами Ведут беседу по фразе в час И выглядят ежели не счастливыми, То более мудрыми, чем при нас. В кафе последние завсегдатаи Играют в нарды до темноты, И кипарисы продолговатые Стоят, как сложенные зонты. Над этой жизнью, простой и набожной, Еще не выветрился пока Запах всякой курортной набережной — Гнили, йода и шашлыка. Застыло время, повисла пауза, Ушли заезжие чужаки, И море трется о ржавь пакгауза И лижет серые лежаки. А в небе борются синий с розовым, Две алчных армии, бас и альт, Сапфир с рубином, пустыня с озером, Набоков и Оскар Уайльд. Приморский город пустеет к осени. Мир застывает на верхнем до. Ни жизнь, ни то, что бывает после, Ни даже то, что бывает до, Но милость времени, замирание, Тот выдох века, провал, просвет, Что нам с тобой намекнул заранее: Все проходит, а смерти нет.

1998 год

«Адам вернулся в рай…»

Андрею Шемякину

Адам вернулся в рай. От праведных трудов. На краткосрочный отдых. Прогулки по садам, сбирание плодов, Лечение на водах. Он бродит меж дерев, припоминая сорт, Перезабыв названья. Что хочешь надкуси: хоть яблоко апорт, Хоть яблоко познанья. Он медленно отвык от тяпок и мотыг, Он вспомнил прежний климат, Он вспомнил все слова, каких земной язык Не вспомнит и не примет. Привык он на земле молиться о дождях, О сборе урожая… Глаза, как у коров, ладони, как наждак, И кожа, как чужая. Он долго жил не здесь, а там, где каждый звук Пришпиливал, как мету, К бокам своих коров, к делам своих же рук: На слово — по предмету. Но есть другая речь, которая парит Подобно паутине, И ею наконец он с Богом говорит Не только о скотине. А ты, жена, поспи. Потом опять рожать В обещанном мученье. Беседы двух мужчин тебе не поддержать: Темно ее значенье. Покуда вы в раю, пусть спорят ни о чем, Не сдерживая пыла, И яблоки грызут… Тем более потом Все будет, как и было. Придется разбирать обширный чемодан, Оставленный при входе, Невыметенный дом готовить к холодам, Молиться о погоде, Вытягивая воз, надсаживая грудь, Теряя счет заплатам… Но знать, что где-то есть. Все там же. Где-нибудь. Меж Тигром и Евфратом.