– Уф, – выдохнула вспотевшая от суеты Крылинка, утирая лоб. – Ну, вроде всё готово. Завтра только воду подогреть – и вперёд.

Этой ночью Дарёне было не до сна. Хоть Крылинка и велела всем хорошенько отдохнуть перед важным и трудным днём, но какое там!… Перед глазами у Дарёны стояла рожающая Ильга с застывшим на мокром лице клыкастым оскалом, мерещились кровавые тряпки на полу и пропитанный водами комок соломы… От этих мыслей тревога сгущалась где-то в низу живота, а потом Дарёну и вовсе потянуло по нужде – сначала по малой, а потом и по большой.

– Ты чего бегаешь? – спросила хмурая и сонная Крылинка, встретив её в дверях.

– Да вот… опорожниться…

– Ну ладно, давай. Это дело нужное.

Два позыва оказались пустыми, а в последний раз из Дарёны пробкой выскочил комок слизи с кровавыми прожилками. Низ живота заныл тягуче и властно, а на душе стало тошно. Она улеглась на своё место, прислушиваясь к ощущениям, становившимся всё тревожнее, но беспокоить родных пока не решалась – вдруг ещё обойдётся?…

Но не обошлось: под утро живот и поясницу мощно скрутила настоящая боль. Мимолётную случайную дремоту с глаз Дарёны как ветром сорвало, она приподнялась в постели и поняла, что лежит на мокром.

– Матушка Ждана! Матушка Крылинка! – в ужасе закричала она.

Супруга главы семейства, на бегу убирая волосы под платок, уже мчалась к ней. Откинув одеяло, она присвистнула:

– Да у тебя воды отошли, дорогуша! Ну вот, я-то травы заваривала, а ты сама рожать взялась!

Поддерживаемая матушкой и Крылинкой, Дарёна кое-как доковыляла до бани. Та уже выстудилась, и женщины принялись топить печь, а Дарёну укрыли одеялом. Чистая, сухая и холодная солома щекотала и колола спину стебельками, но лежать было мягко, удобно. Ноги озябли, пальцы заледенели, а боль вскоре снова опоясала спину и живот.

– Так оно даже и лучше, что сама-то, – приговаривала Крылинка. – Вот какая ты у нас умница!

Пришли Рагна с Зорицей, развесили на стенах в парилке вышитые рушники-обереги, а под голову Дарёне положили подушечку, набитую сухой яснень-травой. Голос Зорицы зазвенел трелью малиновки:

Поют коноплянки на тихой полянке, Стоит чудо-древо в цвету. Не вымолвить словом, во сне не увидеть Цветенья его красоту. Зарёю румяной, душистою, пьяной Нальются на ветках плоды. Там песенок птичьих блестят переливы, Звенят золотые лады. Я заячьей тропкой сквозь чащу проникну, К полянке заветной приду И с ветки поникшей, меня приманившей, Плод сладкий себе украду. За пазуху спрячу шальную удачу И в дом свой её принесу, А ветер поднимет примятую травку, Да солнце просушит росу. Закатится лето в осеннюю печку, Поспев золотым калачом, А зиму прогонит с озябшей ладони Весна шаловливым лучом. Мурлыкает верба, пушистою лапкой Лаская небесную синь, А ветер, крепчая, верхушки качает Осанистых елей-княгинь. Медовое солнце струится в оконце, Целует волос завиток: Кудрявая радость моя в колыбельке Встречает свой первый годок.

– Сказочница ты, Зорька… Где ж такое дерево растёт с чудесными плодами, что в деток превращаются? – проскрежетала зубами Дарёна, не вытирая со щёк тёплых солёных ручейков. – Ах, если б всё было так легко и просто, как в песенке поётся!

– А ты пой со мной, – предложила Зорица. – Сумела сделать песню оружием – сумеешь и боль ею укротить.

– А и правда ведь! – поддержала эту мысль Рагна. – Дарёнушка, тебе никаких чудо-деревьев не нужно: у тебя самой голос волшебный!

Подождав, когда каменное напряжение живота немного отступит, Дарёна набрала воздуха в грудь…

Во густом во лесу, да в малинничке С медвежатами бродит медведица, Сладку ягоду ест, ест и кислую; Молока нагуляв, кормит детушек. Серый волк пробежал – быстры ноженьки, Не пустой он бежал, с резвым заинькой. Не себе он добыл – всё в семью несёт, Для пушистых волчат да жены своей. Вся в заботах и пташка-малиновка: Распищались птенцы голосистые. Червячок да жучок, да букашечка – Всё порхает без роздыху матушка. Все детишек растят – птицы, звери ли, Лишь кукушка одна – беззаботная. Здесь «ку-ку», там «ку-ку» – быстрокрылая, Пёстрый хвост – помело, глазки – бусинки. Щеголиха кукует да хвастает: «Кукушат своих славно пристроила! Всех чужие родители выкормят, Мне же жить без хлопот – любо-дорого». Не кукуй мне, кукушка безгнёздая, Не считай моих лет, пестробокая. Обниму я всех чад моих крыльями, Лебединой любовью окутаю…

Время сжималось до золотой медовой капли, в которой растворялась вся боль. Новая жизнь распускалась сияющим цветком и текла по щекам Дарёны сладкими слезами, а чьи-то тёплые ладони гладили её по голове.