‹1945›

ПАМЯТИ ГЕРОЕВ Дети по известняковым плитам Медленно проходят чередою, — Там, где опечаленно стоит он, Богатырь из бронзы, храбрый воин. Часто, часто навещают дети Тех, кто жизнь для их спасенья отдал, Каждый оставляет ясный цветик — От себя и от всего народа. Снова тех, кого они не знают, Имена читают на могиле, Тех, кто завещали, погибая, Чтобы мы и наши дети жили. Думают с душевной теплотою О народе русском, добром, смелом: Ведь среди других в годину боя Горя больше всех перетерпел он. Тихо всходят дети по ступеням, И горит любовь к погибшим в муке В каждом ясном цветике весеннем, Что сорвали маленькие руки.

‹1954›

ЛЕОНИД ПОПОВ{88}

(Род. в 1919 г.)

С якутского

ПРЕДАНЬЯ В моей земле, среди лесов и вод, оставшись нам от предков наших давних, немало сказок и легенд живет — любой якут воспитан на преданьях. Когда порой седой олонхосут заводит сказ о древности былинной, сердца людей восторженно поют в лад этой песне, темной и старинной. И неразрывна временная связь между ушедшим и пришедшим людом. Так туча, что на землю пролилась,  восходит ввысь туманным белым чудом. О, будьте впредь и людям и векам, как мне сегодня, вы необходимы, — преданья! — наша ненависть к врагам и наша нежность к родине любимой.

‹1965›

ПРОЩАНИЕ Прощай, любовь! Дорога — в два конца, поездка без обратного билета. И не вернуть утраченного лета, как не поднять поникшего лица. Я снова выбрал свой негладкий путь. Я громко жил. Я молча собираюсь: как можно незаметней постараюсь  уйти… А ты — прощай! Счастливой будь! Но все-таки, как следует живым, над мертвою любовью встанем оба. Последний долг ей отдадим у гроба — как родственники, молча постоим. Последний поцелуй. Холодный лоб. И в этом доме холодно и сиро. Нарушь обычай — прибери квартиру и даже память вымети в сугроб!

‹1965›

БОРИС СЛУЦКИЙ{89}

(Род. в 1919 г.)

ГОСПИТАЛЬ Еще скребут по сердцу «мессера», еще вот здесь безумствуют стрелки, еще в ушах работает «ура», русское «ура-рарара-рарара!» — на двадцать слогов строки. Здесь ставший клубом бывший сельский храм, — лежим под диаграммами труда, но прелым богом пахнет по углам — попа бы деревенского сюда! Крепка анафема, хоть вера не тверда. Попишку бы лядащего сюда! Какие фрески светятся в углу! Здесь рай поет! Здесь ад ревмя ревет! На глиняном не топленном полу томится пленный, раненный в живот. Под фресками в не топленном углу лежит подбитый унтер на полу. Напротив, на приземистом топчане, кончается молоденький комбат. На гимнастерке ордена горят. Он. Нарушает. Молчанье. Кричит! (Шепотом — как мертвые кричат.) Он требует как офицер, как русский, как человек, чтоб в этот крайний час зеленый, рыжий, ржавый унтер прусский не помирал меж нас! Он гладит, гладит, гладит ордена, оглаживает, гладит гимнастерку и плачет, плачет, плачет горько, что эта просьба не соблюдена. А в двух шагах, в не топленном углу, лежит подбитый унтер на полу. И санитар его, покорного, уносит прочь, в какой-то дальний зал, чтобы он своею смертью черной нашей светлой смерти не смущал. И снова ниспадает тишина. И новобранца наставляют воины: — Так вот оно какая здесь война! Тебе, видать, не нравится она — попробуй перевоевать по-своему! ЛОШАДИ В ОКЕАНЕ

И. Эренбургу

Лошади умеют плавать, но — не хорошо. Недалеко. «Глория» — по-русски — значит «Слава», — это вам запомнится легко. Шел корабль, своим названьем гордый, океан стараясь превозмочь. В трюме, добрыми мотая мордами, тыща лошадей топталась день и ночь. Тыща лошадей! Подков четыре тыщи! Счастья все ж они не принесли. Мина кораблю пробила днище далеко-далеко от земли. Люди сели в лодки, в шлюпки влезли. Лошади поплыли просто так. Что ж им было делать, бедным, если нету мест на лодках и плотах? Плыл по океану рыжий остров. В море в синем остров плыл гнедой. И сперва казалось — плавать просто, океан казался им рекой. Но не видно у реки той края. На исходе лошадиных сил вдруг заржали кони, возражая тем, кто в океане их топил. Кони шли на дно, и ржали, ржали, все на дно покуда не пошли. Вот и все. А все-таки мне жаль их — рыжих, не увидевших земли. вернутьсявернуться