ЗА ПЕСНЯМИ СВОИМИ Я ЛЕТЕЛ У декабристов занял путь полгода, У Чехова три месяца почти. У нас… Была бы летная погода — И меньше суток до Читы лети! Не на коне былинном — в ту сторонку Помчался я на стреловидном «Ту». Казалось, я был послан в высоту За песнями — своими же — вдогонку. За песнями летел я напрямик, Где облака, как мысли, пробегали. Я над тайгой зеленой их настиг, Я их догнал на голубом Байкале. В ЛЕСУ ПОДО РЖЕВОМ Лес подо Ржевом. Снег подо Ржевом. Сорок второй с его болью и гневом. Жизни и смерти яростный спор. Сорок сапог износил я с тех пор. Лес подо Ржевом в завьюженной бурке. Тусклого неба пустынная ширь. Греется мир у железной печурки, В землю зарылся бессолнечный мир. Черного-черного снега незрячесть: Смерть перерыла сугробы… Во мгле, За вековыми стволами не прячась, Не припадая к промерзлой земле, В шлемах беленых, в овчине шершавой, С передовой, из огня, издали — Поступью твердой, весомой, державной, Сомкнутым строем солдаты прошли. И еще пели вдобавок… Глубоко Снег приминая, до самой земли, Как боевые апостолы Блока, Сомкнутым строем солдаты прошли. И еще пели… За облачной свалкой Пламя погасло. Надвинулась ночь. Даже и смерть показалась мне жалкой: Видит и слышит, а взять их — невмочь! Лес подо Ржевом. Снег подо Ржевом. Сорок второй с его славой и гневом. Жизни и смерти яростный спор. Сорок сапог износил я с тех пор… * * *

Вся синь весны вошла в глаза мои,

Но что в них вспыхнет вечером прозрачным?

Ты ждешь, я знаю, спутника Земли

Под номером каким-нибудь двузначным.

К расчисленному чуду я привык,

И мне теперь мерещится другое:

А вдруг красавец конь проскачет вмиг

И прозвенит бубенчик под дугою?!

* * * Сумерки, Волга… И чудится мне: Кто-то раскачивается на волне. Нет, это пни тополей, осокорей, Спиленных нами когда-то на дне Будущего рукотворного моря. Будто форсирует вплавь эскадрон Темную реку порою тревожной… И стороною опасной район Наш теплоход обошел осторожно. Это ведь я их рубил и губил, И погребла их зеленая толща. Сумерки, Волга. А к нам из глубин Богатыри поднимаются молча… ПЕРВЫЙ ХОЛМ Первый холм… Он весной осенен Над повитыми мглою низами. Знаешь, где возвышается он? В нашей старой и славной Казани. Первый холм… Он превыше всего. Когда мир был во власти туманов, Неоглядным Заволжьем с него Молодой любовался Ульянов. Первый холм… Не высок и не крут. Будут круче уступы и склоны. Но досель еще юношу ждут Одряхлевшие липы и клены. Первый холм… Он весной осенен Над повитыми мглою низами. Знаешь, где возвышается он? В нашей старой и славной Казани.

ТАТУЛ ГУРЯН{4}

(1912–1942)

С армянского

КЛЯТВА Над морем навстречу заре колышется голубизна — Венец голубых морей… Незримые узы, страна, навек породнили и нас, И песни мои о тебе написаны кровью моей. И если когда-нибудь я дышать перестану тобой, Сойду на кривую тропу иль сделаюсь в тягость тебе, — То ты меня в землю втопчи своею железной стопой, И пусть раздается всегда твой твердый и праведный бег. * * * Хохочет ли ветер, вздымая песок, Луна ли струит померанцевый сок, — Здесь смерть и бессмертье — приветствую их! И славлю, покамест мой голос не стих, Того, кто и смертью бессмертья достиг.

‹1942›

МИРВАРИД ДИЛЬБАЗИ{5}

(Род. в 1912 г.)

С азербайджанского

О ЧЕМ ГОВОРЯТ КАМНИ Старых скал узнала лики, Чуть приехала домой. Если камни безъязыки, Как же говорят со мной? Бередят, Тревожат душу И забыться не дают, Говорит один: — Послушай… — Говорит другой: — Послушай, Хоть бы несколько минут… — «Колыбельную» послушай, — Помнишь, мама пела тут? Мне, Как родственнице старой, Возвратившейся в семью, Детства давнего чинара Подарила тень свою. вернутьсявернуться