‹1975›

ТАНЗИЛЯ ЗУМАКУЛОВА{191}

(Род. в 1934 г.)

С балкарского

ГОРСКИЕ ПОЭТЕССЫ В краю балкарцев, где снега и скалы От века молчаливы и тихи, До моего рожденья не бывало, Чтоб сочиняли женщины стихи. Так говорят, но я не верю в это. Я знаю о не ведомых никем Создательницах песен не пропетых, Баллад неизреченных и поэм. Как много поэтесс лежит безмолвно На кладбищах в селениях у нас, Они ль виновны, что беспрекословно При жизни были немы, как сейчас! Им уши затыкал закон проклятый И на уста накладывал печать. Они рождались, чтобы по адату Безмолвно жить и молча умирать. Я вижу их, сестер моих далеких, Чей крик немой касается небес. Я вижу — слезы прожигают строки На лицах бессловесных поэтесс. Праматери мои, мне хвастать нечем. Из сердца слово я могу извлечь Не потому ль, что вас лишали речи, А мне сегодня подарили речь. И оттого так строго и сурово Сужу я каждый мной рожденный стих. Я думаю: смогла ль вместить я в слово Молчание предшественниц моих?

НОВЕЛЛА МАТВЕЕВА{192}

(Род. в 1934 г.)

ДОМА БЕЗ КРЫШ Летняя ночь была Теплая, как зола… Так, незаметным шагом, до окраин я дошла. Эти окраины Были оправлены Вышками вырезными, кружевными кранами. Облики облаков, отблески облаков Плавали сквозь каркасы недостроенных домов. Эти дома без крыш — в белой ночной дали — В пустошь меня зазвали, в грязь и в глину завели… На пустыре ночном светлый железный лом, Медленно остывая, обдавал дневным теплом. А эти дома без крыш — в душной ночной дали — Что-то такое знали, что и молвить не могли! Из-за угла, как вор, выглянул бледный двор: Там, на ветру волшебном, танцевал бумажный сор… А эти дома без крыш словно куда-то шли… Шли… Плыли, — как будто были не дома, а корабли… Встретилась мне в пути между цементных волн Кадка с какой-то краской, — точно в теплом море — челн; Палка-мешалка в ней — словно в челне — весло… От кораблей кирпичных кадку-лодку отнесло. Было волшебно все: даже бумажный сор! Даже мешалку-палку вспоминаю до сих пор!.. И эти дома без крыш, — светлые без огня; Эту печаль и радость; Эту ночь с улыбкой дня!

‹1961–1962›

СЛЕДЫ Ночь напечатала прописью Чьи-то на глине следы… Над плоскодонною пропастью Эхо, как пушечный дым… Видно, прошел тут и, шепотом, Песню пропел пилигрим: Долго — стреляющим хохотом! — Горы смеялись над ним… (Вижу, как ночь приближается Высохшим руслом реки: Но все равно продолжается Песня, словам вопреки!) Где это море? — вы спросите, — Где этот пляшущий риф? Где — без морщинки, без проседи — Юный зеленый залив? Где эти заросли тесные, В лунной бесплотной пыльце? Звери да птицы чудесные? Люди с огнем на лице? Гибкие пальцы упрямые? Чаши? Цепочки с резьбой? (Эхо! Не путай слова мои: Я говорю не с тобой! …Вишу, как ночь приближается Высохшим руслом реки: Но все равно продолжается Песня, словам вопреки.) Ночь напечатала прописью Чьи-то на глине следы. Над плоскодонною пропастью Эхо, как пушечный дым. В сумрак, исчерченный змеями, Русло уходит, ветвясь… В путь! — между розными звеньями Рвусь восстанавливать связь.

‹1962›

СТАРИННЫЕ КОРАБЛИ Как прекрасны старые корабли! Будто жарким днем, в холодке квартир, Крушевницы гентские их плели, А точили резчик и ювелир. Грациозно выгнуто их крыло. И настолько тонкий на них чекан, Будто их готовили под стекло. А послали все-таки — в ураган. (Лишь обломки их под «секло» легли…) Хороши старинные корабли! Были души: чистые, как хрусталь, Тоньше кружев, угольев горячей; Их обидеть жаль, покоробить жаль, — А ушли они — в перестук мечей, Словно к мысу Горн — корабли… Да уж как не так! Перестук мечей Сладкой музыкой был бы для их ушей! Но ушла их жизнь… в толчею толчей, На съеденье крыс, на расхват мышей, На подметку туфель для мелкой тли… Потому от них на лице земли И следа следов не нашли… Опустелые, как безлистый сад, Бригантины спят: Им равны теперь ураган и бриз, — Паруса, как тени, скользнули вниз, Такелаж провис… Уж теперь и в прошлое не спешат: Сколько могли — ушли. …Но опять над вами сердца дрожат! Но опять заботы на вас лежат! И опять вам жребии подлежат, О старинные корабли! вернутьсявернуться