* * * Живем мы не долго, — давайте любить и радовать дружбой друг друга. Нам незачем наши сердца холодить, и так уж на улице вьюга! Давайте друг другу долги возвращать, щадить беззащитную странность, давайте спокойной душою прощать талантливость и бесталанность. Ведь каждый когда-нибудь в небо глядел, валялся в больничных палатах. Что делать? Земля наш прекрасный удел — ищи среди нас виноватых. * * * Добро должно быть с кулаками. Добро суровым быть должно, чтобы летела шерсть клоками со всех, кто лезет на добро. Добро не жалость и не слабость. Добром дробят замки оков. Добро не слякоть и не святость, не отпущение грехов. Быть добрым не всегда удобно, принять не просто вывод тот, что дробно-дробно, добро-добро умел работать пулемет, что смысл истории в конечном в добротном действии одном — спокойно вышибать коленом добру не сдавшихся добром.

ЛЕОНИД ЛАПЦУЙ{176}

(Род. в 1932 г.)

С ненецкого

ВРЕМЯ Двадцатое столетие, ты смело Над зыбкими туманами шагало, Над валунами снежными звенело И над холмистой тундрою Ямала. Стрелою ты звенящею взлетало Из луков дедовских — отживших, грозных. И, вновь рожденное зарею алой, Рванулось в космос, к отдаленным звездам. Столетие «Востоков» и «Восходов», На крыльях мысли, что быстрее света, Ты на рубеж двухтысячного года Проносишься космической ракетой. Тебе поможет крыльев взмах железный, И ветер над тобою будет реять. Но только с мыслью спорить бесполезно — Она летит во много раз быстрее. К мирам далеким, по годам-ступеням Лети, тебя направит мысли гений. И, может быть, в двухтысячные годы Ты будешь гостьей на Луне желанной Сил набираться перед новым взлетом. Но — торопись! Стремись к своим высотам Всечасно, ежедневно, постоянно.

‹1966›

РОБЕРТ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ{177}

(Род. в 1932 г.)

ТАЕЖНЫЕ ЦВЕТЫ Не привез я таежных цветов — извини. Ты не верь, если скажут, что плохи они. Если кто-то соврет, что об этом читал… Просто, эти цветы луговым не чета! В буреломах, на кручах пылают, жарки, как закат, как облитые кровью желтки. Им не стать украшеньем городского стола. Не для них отшлифованный блеск хрусталя. Не для них! И они не поймут никогда, что вода из-под крана — это тоже вода… Ты попробуй сорви их! Попробуй сорви! Ты их держишь, и кажется, руки в крови!.. Но не бойся, цветы к пиджаку приколи… Только что это? Видишь — лишившись земли, той, таежной, неласковой, гордой земли, на которой они на рассвете взошли, на которой роса и медвежьи следы, — начинают стремительно вянуть цветы! Сразу гаснут они! Тотчас гибнут они!.. Не привез я таежных цветов. Извини.

‹1958›

ПОДКУПЛЕННЫЙ

«Все советские писатели подкуплены…»

Так пишут о нас на Западе Я действительно подкуплен. Я подкуплен. Без остатка. И во сне. И наяву. Уверяют советологи: «Погублен…» Улыбаются товарищи: «Живу!..» Я подкуплен ноздреватым льдом кронштадтским. И акцентом коменданта-латыша. Я подкуплен военкомами гражданской и свинцовою водою Сиваша… Я еще подкуплен снегом белым-белым. Иртышом и предвоенной тишиной. Я подкуплен кровью павших в сорок первом. Каждой каплей. До единой. До одной. А еще подкуплен я костром. Случайным, как в шальной игре десятка при тузе. Буйством красок Бухары. Бакинским чаем. И спокойными парнями с ЧТЗ… Подкупала вертолетная кабина, ночь и кубрика качающийся пол!.. Как-то женщина пришла. И подкупила. Подкупила — чем? — не знаю до сих пор. Но тогда-то жизнь я стал считать по веснам. Не синицу жду отныне, а скворца… Подкупила дочь характером стервозным, — вот уж точно, что ни в мать и ни в отца… Подкупил Расул насечкой на кинжале. Клокотанием — ангарская струя. Я подкуплен и Палангой, и Кижами. Всем, что знаю. И чего не знаю я… Я подкуплен зарождающимся словом, не размененным пока на пустяки. Я подкуплен Маяковским и Светловым. И Землей, в которой сбудутся стихи!.. И не все еще костры отполыхали. И судьба еще угадана не вся… Я подкуплен. Я подкуплен с потрохами. И поэтому купить меня нельзя. вернутьсявернуться