‹1963›

БЕЛЫЕ СНЕГА Снегопады, снегопады, белый свет заволокло,  неба гулкие громады, как зеленое стекло. Стынет иней млечно-синий, белым следом блещет мгла, из-за льдистых дышит линий жажда слова и тепла. Толпы звезд мигают чудно, — То ли знанье? то ль вопрос? Кто ответит? Как безлюдна даль земли, когда мороз. Только скрежет взлета в холод  перережет неба мглу, — там сиротство, вечный голод этой жизни по теплу. Смутный вешний дух отрады ищет к нам следы колес. Снегопады, снегопады ненадолго, но всерьез.

‹1966›

МИРОЗДАНИЯ Во Вселенной отдаляются галактики друг от друга. Ежеминутно, ежесекундно они уносятся вдаль от своих собратьев к бесконечному горизонту, который так далеко, что даже луч не вернется. Так исчезают галактики почти со скоростью света и невозвратно. Миллион мирозданий удаляется, чтоб не вернуться обратно. И успеешь ли ты взглядом или стеклом голубым уловить на прощанье хотя бы одно мироздание перед тем, как оно насовсем исчезнет за темной чертой бесконечности?

‹1966›

ЧАСОВЩИК Видите — вот оно, время, за которое люди готовы отдать три последние капли крови и бессмертную душу. Вот оно тикает. Я день изо дня пропадаю в чужом времени, вечно в котором времени нет. Часы, как куры, клюют секунды, и волосяные пружинки в сумерки, как паутина, заткут мне глаза. Не будьте ребячливы — поверьте, часы — не игрушки, у них своя частная жизнь, и, как у сердец, свое счастье. И они боятся безвременья. Знаете, часы на башне боятся удара, я их должен лечить в тяжелые дни, иначе — пробьет их час. Как-то вечером на исходе лета, когда тучи никак не могли разрешиться громом и перехаживали с ним пятый час сверх срока, мне пришлось двенадцать раз взбираться на башню, чтобы выходить их. А вы говорите — колесики. Но порой ни к чему машинное масло, хватает вздоха сочувствия и доброго слова. К ним особенно чутки большие часы на башне. И не усмехайтесь, пожалуйста, щербатыми зубками перфокарт. Время было задолго до счетных машин, и если вам недосуг вспомнить об этом, то лучше оставьте нас. В добрый час!

‹1969›

КЕРИМ КУРБАННЕПЕСОВ{154}

(Род. в 1929 г.)

С туркменского

СТАРИК Я был на скачках. Около меня Сидел старик, и напряженным взглядом Следили мы за тем, как два коня — Гнедой и вороной — скакали рядом. Был слаб гнедой, не резов вороной. Наездники искусством не блистали. И, чтобы победить любой ценой, Соперники мешать друг дугу стали. Неловко плетью взмахивал ездок, И вздрагивал чужой скакун с испугу. Сказал старик, бесстрастный, как пророк: «Бессильные всегда вредят друг другу!» Другие скакуны других мастей По кругу понеслись — ну кто же первый? Скакал на сильном опытный жокей, На слабом восседал жокей прескверный. Каурый конь бросался резко вбок, — С ноги сбивался серый в клубах пыли. Сказал старик, бесстрастный, как пророк: «Так слабость мстит умению и силе!» Опять вперед помчались скакуны, То красный выходил вперед, то сивый, И были люди заворожены Борьбой прекрасной, схваткою красивой. Жокеи понимали, что подлог Желанную победу не приблизит. Сказал старик, бесстрастный, как пророк: «Достойного достойный не унизит!»

‹1972›

В ГОРАХ Он лез по острым граням скал — Не шел красивою долиной, В горах на высоте орлиной Он дерзновенно возникал. Ружье, патроны и кинжал Он в горы брал не для убоя. Он, видя зверя пред собою, На спуск ни разу не нажал. Он прижимал к плечу ружье, Стрелял по неприступным скалам И соскребал с камней кинжалом Коричневое мумиё. Его нередко с ног сбивал Рожденный выстрелом обвал — Прыжок рассерженной лавины. Но он из каменной могилы, Собрав остатки сил, вставал. И вновь на узенький карниз Он ставил ногу непреклонно, Да вдруг с предательского склона Сам заскользил, как камень, вниз… Его считали чудаком, Его безумцем называли, Но он, наверное, едва ли Был с этим мнением знаком. Он не затем часы берег, Чтоб слушать глупое злословье: Он людям возвращал здоровье, Он в горы не идти — не мог! Так он погиб. И нет следа Могилы павшего героя. Над ним, как вечное надгробье, Стоит вся горная гряда. вернуться