‹1962›

ОНА Присядет есть, кусочек половиня, Прикрикнет: «Ешь!» Я сдался. Произвол! Она гремит кастрюлями, богиня. Читает книжку. Подметает пол. Бредет босая, в мой пиджак одета. Она поет на кухне поутру. Любовь? Да нет! Откуда?! Вряд ли это! А просто так: уйдет — и я умру.

‹1965›

НЕ ПЛАЧЬ Ты не плачь, не плачь, не плачь. Не надо. Это только музыка! Не плачь. Это всего-навсего соната. Плачут же от бед, от неудач. Сядем на скамейку. Синевато Небо у ботинок под ледком. Это всего-навсего соната — Черный рупор в парке городском. Каплет с крыши дровяного склада. Развезло. Гуляет черный грач… Это всего-навсего соната! Я прошу: не плачь, не плачь, не плачь.

‹1965›

ПРОРОК И вот я возникаю у порога… Меня здесь не считают за пророка! Я здесь как все. Хоть на меня втроем Во все глаза глядят они, однако Высокого провидческого знака Не могут разглядеть на лбу моем. Они так беспощадны к преступленью! Здесь кто-то, помню, мучился мигренью? — Достал таблетки?! Выкупил заказ? — Да разве просьба та осталась в силе?… — Да мы тебя батон купить просили! — Отправил письма? Заплатил за газ?… И я молчу. Что отвечать — не знаю. То, что посеял, то и пожинаю. А борщ стоит. Дымит еще, манящ!.. Но я прощен. Я отдаюсь веселью! Ведь где-то там оставил я за дверью Котомку, посох и багряный плащ.

‹1966›

ОТЧИЙ ДОМ И сколько в жизни ни ворочай Дорожной глины, вопреки Всему ты в дом вернешься отчий И в угол встанут сапоги… И пусть — хоть лет под девяносто — Старик прошамкает: «Сынок!» Но ты принес свое сыновство И положил его у ног. И радость новая, как завязь… Хоть ты от хижины отвык, — Ты, вырвавшийся от красавиц И от стаканов круговых. …Пусть в поле где-то ночь пустая. Пусть крик и песня вдалеке. Ты все забудешь, припадая К покрытой венами руке.

‹1968›

СООРОНБАЙ ДЖУСУЕВ{141}

(Род. в 1925 г.)

С киргизского

Я — КОМУ3 Я — комуз, перешагнувший перевалы и века. Горный ветер и в порогах громыхавшая река Дали мне свои напевы, дали наигрыши мне. Я поведаю их людям в зимней юрте, при огне. Много в прошлом слез и горя я хлебнул в родных горах. Чаще пел я в дни кочевий, чем на праздничных пирах. Под своей шершавой декой звон мечей и стук подков, Имена батыров славных я донес из тьмы веков, Храп коней и топот битвы, оперенный шелест стрел. Только, жизнью умудренный, молодел, а не старел! Из урючины душистой я оструган и долблен. Я прошел, не унывая, сквозь рогатины времен. Я узнал иные песни, к новым пастбищам спеша, Зазвучала по-иному деревянная душа. Только вслушайся! Немало струны в памяти хранят Снежных фуг, симфоний горных, золотых степных сонат» Голос мой звучит со сцены, а не только у костра. Подпевает мне порою скрипка — чуткая сестра. Переняв мои мотивы, вторят песням тут и там Сотоварищи в искусстве — арфа, домра и дутар. Я — комуз, не все открыты клады те, что я таю. Ветер будущей эпохи тронул струны — я пою. Нет, не руки комузиста прикасаются к струне — Ветер странствий, ветер звездный в эти дни гудит во мае. Подождите! Мало, мало инструментом быть земным! В звездный век и я в ракете улечу к мирам иным. И мелодия комуза, не забытая в веках, Зазвучит на дальних трассах, даже в звездных облаках.

‹1965›

СТРИГУНОК Он родился как раз весной, Той благодатною порою, Когда холмы — в траве густой, И небо брызжет синевою. И рядом — мать, добра, нежна. Спал на джайлоо он блаженно. Во сне зеленая луна Над ним всходила неизменно. Мать отойдет недалеко, И он уже скорее к маме, Взахлеб густое молоко Сосет капризными губами. Опять весне приходит срок. Серпок луны подвешен, тонок. Стоит уныло стригунок — Тот прошлогодний жеребенок. Ну, как же все ему понять? Он запах матери вдыхает. Припасть бы к вымени, но мать Его без жалости лягает. «Лишь я твой баловень один, Дай молока мне всласть напиться!» — Капризничает новый сын, Толкаясь в брюхо кобылицы. Травы не видя возле ног. Понурив шею виновато, Припоминает стригунок, Как жеребенком был когда-то.

‹1967›

ДАМБА ЖАЛСАРАЕВ{142}

(Род. в 1925 г.)

вернутьсявернуться