‹1975›

НОВОГОДНИЙ ТОСТ В КРУГУ ВЕТЕРАНОВ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ Побратимы, мальчики, ребята с белым ранним снегом в волосах! В самой верхней точке циферблата вновь сомкнулись стрелки на часах. Ясно, что не стали мы моложе: нам уж не по силам марш-бросок, сдало зренье… Но и все же, все же — пьем за порох, а не за песок! Ну-ка, есть ли он в пороховницах?! Есть!.. Сухой ли? Как всегда, сухой! Пьем за порох! Порох пригодится, если это порох неплохой. Пусть дельцы сегодняшние, кстати, знают, что и в мирные года мы его умеем с толком тратить, защищая чести города! И ни ложь, ни лесть — мы не допустим! — эти города не покорят. Пьем за право первым встать на бруствер, если долг и совесть повелят! Не водой оплачено, а кровью это право, кровью тех ребят, что сейчас в лесах по Подмосковью в братских, наспех вырытых, лежат. Страх нам просто должен быть неведом, ветераны, жребий наш таков… Иль не нами добыта победа в величайшей битве всех веков? Прожитое в этот миг итожа, скажем прямо: полдень наш высок, мы уже не те… И все же, все же пьем за порох, а не за песок!

‹1975›

ПРОЗРЕНИЕ

Матери

Пришло прозренье в дальнем далеке: как мало я пожил с тобой, как мало твою ладонь я грел в своей руке, как много задолжал тебе я, мама. И по своей, и по чужой вине: мне рано в жизни выпала дорога. И часто снится, снится часто мне, что я у твоего стою порога. Стою и оправдания слова невнятно бормочу, почти рыдая… А у тебя, ах, мама, голова уже совсем, совсем почти седая. Ты на меня, печальная, в упор глядишь, не начиная разговора… О, молчаливый матери укор! На свете тяжелее нет укора. — Прости… — я в тишине произношу. — Прости, что добротой твоей беспечно дышал я — так, как воздухом дышу… И это, мне казалось, будет вечно. Но от тебя и дома вдалеке пришло прозренье все-таки: как мало твою я руку грел в своей руке, как много задолжал тебе я, мама!

‹1976›

ПОЭТ Поведай тайну мне, Природа: ты, в череде бегущих лет, зачем кого-то из народа венчаешь званием — Поэт? И наделяешь даром скорби и ликования, любя?… И мне ответил голос горний: — Затем, чтоб выразить себя. Поэт — мой слух. Поэт — мой голос. Он говорит — я говорю. Поэт — мой самый спелый колос из тех, которые творю. И самый хрупкий и ранимый, и самый твердый… Если ж — нет, ищи ему другое имя — любое! — это не Поэт.

‹1976›

СЕМЕН ГУДЗЕНКО{110}

(1922–1953)

* * * Прожили двадцать лет. Но за год войны мы видели кровь и видели смерть — просто, как видят сны. Я все это в памяти сберегу: и первую смерть на войне, и первую ночь, когда на снегу мы спали спина к спине. Я сына верно дружить научу, — и пусть не придется ему воевать, он будет с другом плечо к плечу, как мы, по земле шагать. Он будет знать: последний сухарь делится на двоих. …Московская осень, смоленский январь. Нет МНОГИХ уже В ЖИВЫХ. Ветром походов, ветром весны снова апрель налился. Стали на время большой войны мужественней сердца, руки крепче, весомей слова. И многое стало ясней. …А ты по-прежнему не права — я все-таки стал нежней.

‹Май 1942 г.›

ПЕРЕД АТАКОЙ Когда на смерть идут — поют, а перед этим можно плакать, — Ведь самый страшный час в бою — час ожидания атаки. Снег минами изрыт вокруг и почернел от пыли минной. Разрыв — и умирает друг. И, значит, смерть проходит мимо. Сейчас настанет мой черед. За мной одним идет охота. Будь проклят сорок первый год, ты, — вмерзшая в снега пехота! Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины. Разрыв — и лейтенант хрипит. И смерть опять проходит мимо. Но мы уже не в силах ждать. И нас ведет через траншеи окоченевшая вражда, штыком дырявящая шеи. Бой был коротким. А потом глушили водку ледяную, и выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую.

‹1942›

* * * Я был пехотой в поле чистом, в грязи окопной и в огне. Я стал армейским журналистом в последний год на той войне. Но если снова воевать… Таков уже закон: пускай меня пошлют опять в стрелковый батальон. Быть под началом у старшин хотя бы треть пути, потом могу я с тех вершин в поэзию сойти. вернуться