Для этой операции немецко-фашистское командование выделило 1-ю танковую армию под командованием генерала Клейста. В состав этой армии входили 3-й и 14-й моторизованные, 49-й горнострелковый и итальянский подвижной корпуса.

Войска Южного фронта состояли из 12, 18 и 9-й армий… располагали ограниченными силами. В стрелковых дивизиях насчитывалось не более чем по 7 тыс. человек, изнуренных длительными оборонительными боями. Мало было артиллерии и особенно танков и авиации.

В начале ноября 1941 г. немецко-фашистские войска, обладавшие подавляющим превосходством в танках, возобновили наступление из Донбасса в юго-восточном направлении. 21 ноября противник овладел Ростовом… 27 ноября армии Южного фронта нанесли мощный удар по ростовской группировке врага с севера, востока и юга, и 29 ноября советские войска освободили Ростов»[3]. После этого они развернули дальнейшее наступление на запад.

«Начатое советскими войсками 30 ноября преследование потрепанных дивизий 1-й танковой армии продолжалось до 2 декабря. Противник отступил на рубеж рек Миус и Самбек… Чтобы остановить продвижение советских войск на этом рубеже, немецко-фашистское командование спешно перебросило на помощь 1-й танковой армии из района Харькова все свободные силы.

Результаты контрнаступления Южного фронта имели большое военное и политическое значение. Контрнаступление Красной Армии под Ростовом сорвало план немецко-фашистского командования прорваться на Кавказ и укрепило положение наших войск на всем левом крыле советско-германского фронта. Части Южного фронта сковали крупные силы врага в самый напряженный момент битвы под Москвой и нанесли 1-й немецкой танковой армии значительные потери…

Советский народ с огромным воодушевлением воспринял первую крупную победу Красной Армии. Он расценивал эту победу как начало перелома в обстановке на фронте и был уверен в том, что за этим ударом последуют новые сокрушительные удары, которые изменят ход войны в пользу Советского Союза»[4].

Но до этого было еще далеко. Эта кампания, так же как и зимняя под Москвой, не могла еще решить исхода войны. Несмотря на то что противник понес большие потери, он располагал еще серьезными резервами в живой силе и технике. Поэтому в январе 1942 года Гитлер заявил послам государств — союзников Германии, что летом он намерен предпринять наступление на Кавказ. Это направление, говорил он, является важнейшим, нужно обязательно добраться до нефти, до Ирана и Ирака. События, которые предшествовали гитлеровскому наступлению в 1942 году — успехи немецких войск на Украине и разгром 8-й английской армии в Северной Африке, — вселяли в Гитлера уверенность в победоносном исходе войны. 5 апреля Гитлер издал директиву, определяющую задачи вермахта на летнюю кампанию: с помощью огромных клещей, охватывающих Кавказ и Египет, смять левое крыло советской обороны и разбить англичан на Ближнем Востоке. На Кавказ из района, расположенного между Харьковом и Черным морем, была переброшена группа армий «А» под командованием генерал-фельдмаршала Листа. Непосредственное руководство боевыми действиями на южном участке фронта осуществлял сам Гитлер, который вскоре перенес свою ставку на Украине в Винницу.

17 мая немецкие войска перешли на южном направлении в наступление и нанесли под Харьковом тяжелый урон Красной Армии, окружив там, в частности, две армии. «К 5 июля ценой больших потерь врагу удалось преодолеть оборону советских войск на стыке Брянского и Юго-Западного фронтов и выйти к Дону… К исходу 15 июля противник прорвал оборону советских войск между Доном, Северным Донцом на широком фронте и вновь пытался окружить соединения Юго-Западного и Южного фронтов на подступах к Ростову»[5].

ВСТРЕЧА

На наших глазах разыгрывалась драма отступления. В этом уже не было никаких сомнений.

Слева от полевой дороги, по которой шли мы с Казиком, пикировали немецкие самолеты. Они с ревом проносились над кронами деревьев, скирдами хлеба и людским потоком. Обезумевший скот ринулся в поле. Люди бежали, падали, поднимались и снова бежали. Грохот взрывов несся над широкой степью. Земля поднималась вверх черными султанами. Метались испуганные лошади, копытами и колесами подвод сметая все на своем пути. Дымились разбитые автомашины, тягачи, прицепы.

— Там шоссе… Из самого Ворошиловграда так идем, — коротко объяснила нам худая женщина, тяжело дыша от усталости. Мы помогли ей втащить на пригорок тяжело груженную тележку. Двое детей — мальчик и девочка — семенили за матерью. На пригорке женщина дружески махнула нам рукой.

— Лучше возвращайтесь, ребята!.. Говорят, что немцы прорвали фронт. Не до вас, когда войска отступают, — сказала она нам тихим, усталым голосом.

Мы с Казиком в нерешительности остановились. Действительно, по дороге шли уже не отдельные люди или небольшие группы, как это было еще вчера или даже сегодня утром, а двигался сплошной человеческий поток. Шли женщины с детьми на руках, шла молодежь, шли сгорбленные старики. Редко встречался в толпе мужчина в расцвете сил. С грустью в глазах, молча смотрели мы на эту бесконечную человеческую реку.

По ухабистой дороге громыхали колхозные подводы, нагруженные узлами, тюками, ящиками, мешками с зерном. С лошадиных морд падала белая пена. Женщины и дети тащили за собой небольшие тележки. По обочинам дороги гнали коз, коров и овец. Серая дымка пыли висела в воздухе.

А над степью стояло ослепительное солнце. Ни малейшего облачка на голубом, чистом небе.

Я шел босиком. Ботинки перебросил через плечо — они натерли мне ноги до крови, — поэтому раскаленная земля обжигала ступни. Очень хотелось пить, а поблизости ни одного колодца, ни одного дома. Вокруг до самого горизонта тянулись колхозные поля, на которых кое-где торчали скирды пшеницы.

На полях во многих местах виднелись языки пламени и серые струйки дыма. Это горели от искр тягачей или взрывов бомб хлеб и трава. Следы свежих воронок встречались здесь довольно часто…

Где-то на западе снова загремела артиллерийская канонада.

— Жарко, наверное, сейчас там!.. Но наши еще держатся. А что немцы прорвали фронт — я не верю. У страха глаза велики, — утешал себя Казик. Услышав снова эхо канонады, он заметно повеселел.

— Ну видишь, а хотел уже возвращаться. Я думаю, что мы еще успеем им на помощь и будем вместе гнать гитлеровцев, — вслух мечтал я.

Тогда мы не допускали и мысли, что слышим эхо наших поражений, горький привкус которых нам придется вскоре познать самим. Тогда мы еще об этом не знали и упрямо шли вперед, навстречу волне беженцев.

— Брось ты эти ботинки!.. Идешь босиком, а их тащишь неизвестно зачем. Девчата оборачиваются и смеются, что у тебя не все дома… — Казик не мог спокойно смотреть, как я смешно подпрыгиваю на твердых кочках обочины дороги.

— Я привык ходить босиком. В нашей деревне обувь жалели носить даже по воскресеньям.

— Ты знаешь, а мне и зимой нечего было беречь!.. Чертовские времена…

Впереди нас сверкнуло на минуту в лучах солнца зеркало речки. Из воды торчали разбитые вдребезги сваи, упавшие вниз балки и обгоревшие доски взорванного моста.

Солдаты переходили вброд неглубокую речку. Над их головами торчали стволы винтовок и ручных пулеметов, а на шеях болтались подсумки с патронами, связки гранат, вещмешки с солдатскими пожитками.

Мы молча наблюдали за этой сценой.

Какой-то офицер в расстегнутой гимнастерке стоял на берегу реки. Его брюки и сапоги были перепачканы грязью, с них стекала вода. Видимо, он только что перешел на эту сторону. Он размахивал правой рукой и что-то кричал охрипшим голосом. Другая, забинтованная рука висела на перевязи.

— Скорей, ребята, скорей! — донеслись до нас слова офицера. Вдруг он заметил нас.

— Эй вы там, ко мне! — сурово крикнул он.

3

А. А. Гречко. Битва за Кавказ, стр. 40–41.

4

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945, т. 2. М., Воениздат, 1963, стр. 224–225.

5

А. А. Гречко. Битва за Кавказ, стр. 51–52.