Тиро недовольно раздул ноздри и фыркнул. А потом развернулся и отправился в дом, на ходу практически бросив свиток в руки Ма. Броззи отпустил ногу Лекса и, вздрагивая всем телом, зажимал рот руками, пытаясь унять собственную истерику. Лекс хотел погладить рыжие волосы, но рука замерла в сантиметре от головы, так и не коснувшись грязной шевелюры. Вместо этого он сурово постучал по склоненной макушке.

— А теперь купаться и спать. Завтра будет тяжелый день. И не забудь поесть, чтобы силы на завтра были. — Лекс обвел взглядом замерших людей, — и долго вы здесь стоять будете? Заняться нечем? Вот я завтра всем найду работу! Вы у меня побегаете!

Все люди сразу дернулись и разошлись кто куда. Лекс перекривился, он вообще-то собирался поговорить с Тиро, но, похоже, Франкенштейн не в настроении болтать с ним сегодня вечером. Делать было нечего, идти в атриум не хотелось, но узнать то, что не давало покоя, следовало незамедлительно. Лекс зашел в кухню и осмотрелся. Мэл и Пин занимались детьми. Тиро ушел в свою комнату переодеваться. Олива недовольно шипела на девок и бросала недовольные взгляды на него, поэтому приставать к ней с расспросами не имело смысла. А вот Рарх сидел у камина и строгал какую-то палочку.

— Рарх, спасибо за игрушку для Ламиля, — Лекс взял гроздь винограда и сел за стол рядом.

— Мне самому было интересно ее сделать, — Рарх ухмыльнулся, — очень неожиданная вещь получилась.

— Можно еще сделать кресло со спинкой на таких же изогнутых дужках, — подсказал рыжик, — получится кресло-качалка. Такая игрушка для взрослых! Главное, рассчитать пропорции правильно…

Рарх блеснул глазами и задумался. Ламиль потянулся к винограду, но ягоды были большие и Лекс разделял их на половинки.

— Рарх, расскажи мне, что такое «время штормов» и почему Чаречаши называет его «временем бурь»? — Лекс засунул половину виноградины в рот Ламиля, и его прикусила пара зубиков. Он сразу засунул палец малышу в рот и обследовал десны. Наверху была пара прорезавшихся зубиков, а внизу зубки прощупывались, но пока еще не выросли. Все же, эти люди вместе с регенерацией рептилий получили и их быстрый рост. Ну, да… новорожденные ящерки и змеи подвижны и самостоятельны, и отличаются от взрослых только размером и жизненным опытом…

— Это потому, что в городе твоего брата нет моря, — Рарх прервал размышления Лекса, — зато у них есть песок, и когда год заканчивается, то в пустыне начинаются пыльные бури и смерчи. Все жители скрываются в домах и за высокими городскими стенами, а путники гибнут в песках. В городе, откуда я родом, сильные ветра ломают старые и больные деревья, иной раз выворачивая их с корнем. Когда буревей стихает, то деревья стоят без листвы, а в лесу появляются поляны, на которых растет молодняк. Таков завет богов, глаз бога видит все слабости и устраняет неполадки, чтобы молодые и сильные получили свой шанс пробиться к солнцу.

— Глаз бога? — удивился Лекс.

— Да, — Рарх отложил палочку, — я забываю, что ты не помнишь простых вещей. А боги тебе об этом не рассказывали?

— Не хочется тревожить богов по пустякам, — стушевался Лекс, — зачем их беспокоить, когда можно расспросить людей?

— Прости… — Рарх улыбнулся, глядя, как Ламиль всасывает очередную половинку виноградины, — спрашивай, я тебе расскажу все, что знаю…

— Расскажи, что будет впереди… — Лекс прикусил губу, хотелось расспросить о многом, но не хотелось привлекать к этому излишнего внимания.

— В небе уже появился красный глаз бога, — начал свой рассказ Рарх, — в каждом городе его приписывают разному богу, здесь его называют глаз Семизуба, в моем городе его называли глазом Прародителя. Но это не важно. Через несколько дней глаз станет больше, и погода испортится. Земля будет трястись под ногами. Начнутся сильные ветра и дождь будет идти несколько дней. На море, как я слышал, будут великие шторма. Поэтому моряки достают суда на берег и пережидают непогоду. Ни одно судно не выдержит на воде. Реки становятся сильными и мутными, и даже маленькие ручьи, которые обычно все просто перешагивали, становятся быстрыми и опасными. Ветра обрывают листву, разрушают кровлю домов. Смерчи могут унести людей или ящеров далеко от дома и убить. В городе твоего брата песчаные смерчи меняют ландшафт пустыни до следующего года. А кочевники прячутся в пещерах. Хорошо, что это длится недолго. Ветра опять затихают, и глаз бога опять становится маленькой точкой на звездном небе. Люди выйдут из домов, наведут порядок и будут радоваться, что остались живы. Начнется новый год. Деревья выпустят новую листву, ящеры начнут спариваться, как одержимые, родится молодняк и все начнется по-новому. Таков круговорот жизни и смерти, и на все воля богов!

Лекс задумался. По всей видимости, у этой планеты есть спутник, который приближается к ней с определенной цикличностью, вызывая ветра и землетрясения. И это считается здесь определенным мерилом времени. Хм. Как интересно… Колено Лекса кто-то лизнул. Рыжик заглянул под стол и увидел влажные глазки, которые смотрели с явной мольбой. Пузико у детеныша было явственно круглым, но это не мешало ему клянчить вкусняшки дальше.

— Вот ты все же нахаленок! — усмехнулся Лекс и протянул малышу виноградину. Подношение было слизано с руки, и Аши с надеждой посмотрел на кормильца, — наглый ящер! Вот ты кто!

Глаз Семизуба

Лекс вышел на улицу и посмотрел на небо. Там действительно виднелась планета, похожая на Луну, только красную и размером помельче, не футбольный мяч, а теннисный мячик. Будет интересно сделать телескоп… а потом смотреть на нее через дождь и непогоду… Дождь, а здесь стекол в окнах нет и в атриуме большая дырка в потолке. Может сделать стеклянный купол? Свет будет пропускать на протяжении года, а в сезон бурь в доме будет суше… м-да, задачка…

Лекс хотел было пойти поговорить с Тиро, но увидев сурово сведенные брови и губы в ниточку, решил не соваться к Франкенштейну, муж пьянствовал с братом и тоже был недоступен сейчас. После недолгих раздумий он отправился к Тургулу и Бэлу. У них двоих и здравого смысла и жизненного опыта хватало… Ламиль ухватился за край туники, напоминая о себе, и Лекс дал ему палец, чтобы малыш мог за него держаться, но при этом оставаться самостоятельным. Аши свистнул и припустил следом, стоило ему заметить, что сладкая парочка куда-то собралась без него. Вот так, под цоканье когтей, они и добрались до комнаты Тургула.

За дверью раздавались весьма характерные и ритмичные звуки, и Лекс даже затормозил у двери. Хм. Если член отрастает после ног, то получается, кто кого? Сбивать друга с ритма не хотелось, но прежде, чем уходить ни с чем, хотелось удостовериться, что это было именно то, о чем подумалось… Лекс прижал к ноге Ламиля, чтобы ребенок не выскочил вперед и не увидел, чего не следует, а потом осторожно толкнул дверь и заглянул в щелочку. На кровати у двери сидели Бэл и Ма, они о чем-то шептались. Бэл, наверное, почувствовал взгляд и повернулся посмотреть, кто пришел без стука… Лексу ничего не оставалось, как открыть дверь шире. Сразу обнаружился Тургул. Оказывается, тот отжимался от пола и поэтому сопел от усердия с весьма характерным ритмом. Лекс отвесил себе мысленно оплеуху, что подумал исключительно про секс.

Тургул сразу бросил свое занятие и очень ловко забрался на вторую кровать, не забыв прикрыть новые ноги от ненужного любопытства. Хотя Лекс все равно увидел все, что хотел. Ноги у Тургула были похожи на две морковки-переростка. Когда из крупных мужских бедер уходили розовые, как у новорожденного, культяпки. Но, тем не менее, там уже были сочленения новых коленей и узелки на концах, из которых будут формироваться ступни. Лекс зашел в комнату вместе с Ламилем, а Аши проскользнул вперед, чтобы поразнюхать новую территорию.

— Я пришел поговорить о сезоне штормов, — Лекс не знал, как бы начать свои расспросы, не вызывая ненужных вопросов.

Бэл сразу пересел на кровать к Тургулу, а Ма вскочила и замерла перепуганным сусликом. Тургул подхватил ее за руку и посадил на кровать позади себя. Лекс уселся на освободившуюся кровать и позволил Ламилю самому вскарабкаться к нему под бок. Аши, обнюхав людей в комнате, запрыгнул на кровать к Лексу, но был немедленно спихнут на пол. Детёныш недовольно свистнул, но без возражений улегся возле ног Лекса. Ламиль тем временем взобрался на кровать, как альпинист на Эверест, и теперь светился от счастья.