Человек целиком и полностью есть творение природы. Вероятно, жизнь появилась в результате самопроизвольного зарождения и эволюционировала без всякого замысла путем естественного отбора наиболее приспособленных форм[2391]. Дух — это лишь одна из разновидностей материи. Душа представляет собой тонкую материальную субстанцию, которая разлита по всему телу[2392]. Она может чувствовать или действовать только с помощью тела и умирает вместе с ним. Несмотря на все это, мы должны принять непосредственное свидетельство нашего сознания: воля свободна; в противном случае мы были бы бессмысленными марионетками на жизненной сцене. Лучше быть рабом у народных богов, чем у Судьбы философов[2393].

Однако подлинной задачей философии является не объяснение мира, ведь часть никогда не сможет объяснить целое; философия должна руководить нами в поиске счастья. «То, к чему мы стремимся, — это не набор систем и дутых мнений, но гораздо скорее жизнь, свободная от всяческого беспокойства»[2394]. Над входом в сад Эпикура была заманчивая надпись: «Гость, ты будешь здесь счастлив, потому что здесь счастье почитается высшим благом». Согласно этой философии, добродетель не является самодостаточной целью, она — необходимое средство для счастливой жизни[2395]. «Невозможно жить приятно, не живя разумно, достойно и справедливо; но нельзя жить разумно, достойно и справедливо, не живя приятно»[2396]. Наслаждение — благо, а боль — зло: только эти положения обладают философской достоверностью. Чувственные удовольствия сами по себе законны, и мудрость найдет место и для них; но поскольку они могут иметь дурные последствия, их нужно искать с той разборчивостью, какую может дать только разум.

«Поэтому когда мы говорим, что наслаждение есть конечная цель, то мы разумеем отнюдь не наслаждения распутства или чувственности — нет, мы разумеем свободу от страданий тела и от смятений души. Ибо не бесконечные попойки и праздники, не наслаждение мальчиками и женщинами или рыбным столом и прочими радостями роскошного пира делают нашу жизнь сладкою, а только трезвое рассуждение, исследующее причины всякого нашею предпочтения и избегания и изгоняющее мнения, поселяющие великую тревогу в душе»[2397].

В конечном счете, разумение — это не только высшая добродетель, это еще и высшее счастье, потому что больше любой другой нашей способности оно помогает нам избегать боли и горя. Только мудрость освобождает: освобождает от рабствования страстям, от страха богов и ужаса смерти; она учит нас переносить несчастье и извлекать глубокое и прочное наслаждение из простых жизненных благ и тихих духовных удовольствий. Смерть не так уж страшна, если посмотреть на нее разумно; сопутствующее ей страдание бывает более кратким и легким, чем те, которые мы неоднократно терпели в течение жизни; это наши ребяческие фантазии о том, что несет с собой смерть, делают ее столь ужасной. Смекни, как мало нужно для мудрого довольства: свежий воздух, самая дешевая пища, скромный кров, ложе, несколько книг и друг. «Все естественное добыть не трудно, и только бесполезное дорого»[2398]. Не стоит изнурять себя, осуществляя любое желание, какое взбредет нам в голову. «Желаниями можно пренебречь, когда неспособность претворить их в жизнь не причиняет нам боли»[2399]. Даже любовь, брак, родительские обязанности не являются необходимыми; они приносят нам прерывистые наслаждения и постоянную скорбь[2400]. Привыкнуть к простой жизни и нехитрым потребностям — значит встать на верную дорогу к здоровью[2401]. Мудрец не пылает честолюбием или жаждой славы; он не завидует благополучию своих врагов, даже своих друзей; он сторонится лихорадочного соперничества городской жизни и суматохи политической вражды; он ищет тишины на лоне природы и находит самое верное и глубокое счастье в безмятежности тела и ума. За то, что он повелевает своими страстями, живет без притязаний и чужд любым страхам, природная «сладость жизни» (hedone) награждает его высшим из благ — покоем.

Это учение привлекает своей честностью. Разве не вдохновительно найти философа, не страшащегося наслаждений, и логика, способного замолвить доброе словечко за чувства? Здесь нет ни рафинированности, ни всепоглощающей страсти к пониманию; напротив, несмотря на то, что эпикуреизм послужил передатчиком атомистической теории, он знаменует противодействие отважной любознательности, сотворившей греческую науку и философию. Коренным недостатком этой системы является ее негативность: она мыслит наслаждение как свободу от боли, а мудрость как бегство от угроз и полноты жизни; она может служить отменным руководством для холостяков, но никак не для общества. Эпикур уважал государство как необходимое зло, под защитой которого он может беспечально жить в своем саду, но, скорее всего, его мало беспокоил вопрос национальной независимости; и действительно, его школа, по-видимому, предпочитала монархию демократии за меньшую склонность первой к преследованию ереси[2402]— прелюбопытная противоположность современным взглядам. Эпикур был готов к приятию любого правительства, которое не препятствовало бы скромному стремлению к мудрости и товариществу. Он относился к дружбе с той преданностью, какую прежние поколения отводили государству. «Из всех вещей, какими мудрость снабжает нас для счастья целой жизни, наиважнейшей является дружба»[2403]. Благодаря своей верности эпикурейская дружба вошла в пословицу, а письма основоположника изобилуют выражениями сердечной привязанности[2404]. Ученики отвечали ему со свойственной грекам экспансивностью. Услышав речи Эпикура, молодой Колот упал на колени, заплакал и приветствовал его как бога[2405].

Тридцать шесть лет Эпикур учил в своем саду, предпочитая школу семье. В 270 году он слег с камнем в почках. Он стоически переносил боль и на смертном одре находил время для мыслей о друзьях.

«Я пишу вам в тот счастливый день, который будет последним в моей жизни. Закупорка мочевого пузыря и внутренние боли достигли крайней точки, но я обороняюсь от них радостными воспоминаниями о наших беседах. Позаботьтесь о детях Метродора так, как это пристало вашей неизменной преданности мне и философии»[2406]. Он завещал свое имущество школе, надеясь, «что все те, кто изучает философию, никогда не окажутся в нужде… насколько это зависит от нас»[2407].

Эпикур оставил после себя долгую череду учеников, столь верных его памяти, что на протяжении столетий они не желали изменить ни буквы в его учении. Самый знаменитый из его слушателей — Метродор Лампсакский — возмутил и позабавил Грецию, сведя эпикуреизм к формуле «все блага имеют отношение к животу»[2408], — возможно, подразумевая, что всякое удовольствие физиологично и в конечном итоге «животно». Хрисипп парировал этот тезис тем, что провозгласил «Гастрологию» Архестрата «краткой сводкой эпикурейской философии»[2409]. Превратно истолкованное расхожее эпикурейство публично отвергалось и тайно принималось широкими кругами греков. Эпикуреизм был усвоен таким множеством эллинизированных евреев, что в устах раввинов слово apikoros стало синонимом отступника[2410]. В 173 или 155 году два эпикурейца были изгнаны из Рима по обвинению в растлении молодежи[2411]. Столетие спустя Цицерон вопрошал: «Откуда столько приверженцев Эпикура?»[2412], а Лукреций создавал самое полное и знаменитое из дошедших до нас изложений эпикурейской системы. Школа имела открытых сторонников вплоть до царствования Константина; одни из них жизнью своей дискредитировали имя учителя, другие верно учили простым максимам, в которые он некогда сгустил свою философию: «Не следует бояться богов; смерть неощутима; благо доступно; все пугающее преодолимо»[2413].