Вся платоновская метафизика вращается вокруг теории идей. Бог, неподвижный перводвигатель, или душа мира[1899], приводит в движение и направляет все вещи в согласии с вечными законами и формами, совершенными и неизменными идеями, которые образуют, как сказали бы неоплатоники, Логос, или божественную мудрость, или Разум Бога. Высшая из идей — идея блага. Иногда Платон отождествляет ее с самим Богом[1900]; чаще она предстает как важнейшее орудие творения, высшая форма, к которой влекутся все вещи. Постичь идею блага, узреть оформляющий идеал процесса творения — такова высочайшая цель познания[1901]. Движение и творение осуществляются не механически; в мире, как и в нас самих, им необходима душа, или жизненное начало, как порождающая их сила[1902].

Реально лишь то, что обладает силой[1903]; поэтому материя является не фундаментальной реальностью (to mе on), но просто принципом инерции, потенцией, нуждающейся в Боге или в душе, которые придают ей специфическую форму, и соответствующей какой-нибудь идее. Душа — это самодвижущая сила в человеке и часть самодвижущей души всех вещей[1904] которая представляет собой чистую жизненность, бестелесную и бессмертную. Она существовала прежде тела и из прежних своих воплощений приносит с собой множество воспоминаний, которые, пробужденные новой жизнью, ошибочно принимаются за новые знания. Таким образом, являются врожденными, например, все математические истины; учение просто способствует припоминанию вещей, известных душе за много жизней до этого[1905]. После смерти душа, или принцип жизни, переходит в другие организмы — низшие или высшие, в соответствии с заслугами, добытыми ею в прежних аватарах. Возможно, грешная душа попадает в чистилище или в ад, а душа праведника отправляется на Острова Блаженных[1906]. Если после различных существований душа очистится от всех проступков, она освобождается от новых перевоплощений и наслаждается вечным блаженством в раю[1907][1908].

Платон знает, что среди его читателей найдется немало скептиков, и некоторое время силится отыскать естественную этику, которая обратит души к справедливости без оглядки на небеса, чистилище и преисподнюю[1909]. Диалоги среднего периода все меньше уделяют внимания метафизике, все больше вращаются вокруг морали и политики. «Величайший и прекраснейший род мудрости — тот, который касается устроения государств и семей»[1910]. Проблема этики кроется в очевидном конфликте между удовольствием индивидуума и благом общества. Платон не преуменьшает трудности этой проблемы и вкладывает в уста Калликла такие доводы в пользу эгоизма, каким мог бы позавидовать любой имморалист[1911]. Он признает, что многие удовольствия являются благом; отличать благие удовольствия от пагубных должен разум, а из опасения, что разум может проснуться слишком поздно, молодежи следует прививать умеренность, чувство золотой середины[1912].

Душа, или жизненный принцип, состоит из трех уровней или частей: вожделения, воли и мышления; каждая часть имеет собственную добродетель — соответственно выдержку, смелость и мудрость, к которым следует добавить справедливость и благочестие — исполнение человеком своего долга по отношению к родителям и богам. Справедливость можно определить как взаимодействие частей в целом, составных элементов в характере, людей в государстве, когда каждая часть надлежащим образом выполняет свойственную ей функцию[1913]. Благо не является ни только разумом, ни только удовольствием, но их пропорциональным и соразмерным смешением, которое производит Жизнь Разума[1914]. Высшее благо заключается в чистом познании вечных форм и законов. С нравственной точки зрения, «высшее благо — это некая сила или способность, помогающая душе любить истину и совершать все поступки ради нее»[1915]. Тот, кто любит истину, не станет воздавать злом за зло[1916]; такой человек предпочтет претерпеть несправедливость, нежели ее совершить; «на земле и на море он будет искать безупречных людей, знакомство с которыми бесценно… Истинные почитатели философии воздерживаются от всех плотских вожделений, а когда философия предлагает им очищение и избавление от зла, они чувствуют, что не должны противиться ее воздействию; они предрасположены к ней и следуют за ней, куда она ни поведет»[1917].

Платон сжег свои поэмы и утратил религиозные убеждения. Но он оставался поэтом и верующим; его концепция Блага пронизана эстетическим чувством и аскетическим благочестием; у Платона сливаются в одно философия и религия, тесно переплетаются этика и эстетика. С возрастом он стал невосприимчив к любой красоте, кроме красоты добра и истины. В своем идеальном государстве он намеревался подвергать цензуре любые произведения искусства и поэзии, имеющие, по представлениям правительства, безнравственную или антипатриотическую направленность; любая риторика и любая нерелигиозная драма окажутся под запретом; даже соблазнитель Гомер — этот живописатель безнравственной теологии — вынужден будет уйти. Можно допустить дорийскую и фригийскую гармонии, но не должно быть ни сложных инструментов, ни виртуозов, поднимающих «чудовищный шум» на своих концертах[1918], ни радикальных новшеств.

«Надо остерегаться вводить новый вид мусического искусства — здесь рискуют всем: ведь нигде не бывает перемены приемов мусического искусства без изменений в самых важных государственных установлениях… нарушение законов [в области мусического искусства. Прим, пер.] причиняет именно тот вред, что, мало-помалу внедрясь, потихоньку проникает в нравы и навыки, а оттуда, уже в более крупных размерах, распространяется на деловые взаимоотношения граждан и посягает даже на сами законы и государственное устройство, притом с величайшей распущенностью, в конце концов переворачивая все вверх дном как в частной, так и в общественной жизни»[1919].

Красота, как и добродетель, заключается в пригодности, соразмерности и устроенности. Произведение искусства должно быть живым существом с головой, туловищем и членами, одухотворяемыми и сплачиваемыми одной идеей[1920]. Истинная красота, полагает наш страстный пуританин, является скорее духовной, чем телесной; геометрические фигуры «вечно и абсолютно прекрасны», а законы, по которым устроено небо, краше звезд[1921]. Любовь — это стремление к красоте, которое подразделяется на три стадии, в зависимости от того, является ли ее объектом тело, душа или истина. Телесная любовь, любовь между мужчиной и женщиной, оправданна как средство деторождения, которое в известном смысле и есть бессмертие[1922]; и все-таки это всего лишь зачаточная форма любви, недостойная философа. Плотская любовь между мужчинами или между женщинами противоестественна и должна подавляться как препятствующая продолжению рода[1923]. Такая любовь может приобрести возвышенный характер на второй, или спиритуальной, стадии любви, когда старший любит младшего, чья красота символизирует и напоминает чистую и вечную красоту, а младший любит старшего за мудрость, которая открывает ему путь к разумению и чести. Но высшая любовь — это «любовь к непреходящему обладанию Благом», любовь, которая ищет абсолютной красоты среди вечных идей или форм[1924]. Именно она, а не целомудренная привязанность друг к другу мужчины и женщины является «платонической любовью» — здесь поэтическая и философская ипостаси Платона сливаются в страстном порыве к пониманию, в почти мистическом стремлении к блаженному узрению закона, структуры, жизни и цели мироздания.

«Между тем, Адимант, тому, кто действительно направил свою мысль на бытие, уже недосуг смотреть вниз, на человеческую суету, и, борясь с людьми, преисполняться недоброжелательства и зависти. Видя и созерцая нечто стройное и вечно тождественное, не творящее несправедливости и от нее не страдающее, полное порядка и смысла, он этому подражает и как можно более ему уподобляется»[1925].

И тем не менее Платона интересуют дела человеческие. Его посещают и социальные видения, мечты об обществе, где не будет ни коррупции, ни бедности, ни тирании, ни войны. Его приводит в ужас ожесточение политической борьбы в Афинах, «постоянно возобновляющиеся вражда, и раздоры, и ненависть, и подозрительность»[1926]. В его жилах течет голубая кровь, и он презирает плутократическую олигархию, «дельцов, которые не замечают тех, кого они разорили, но всаживают свое жало — деньги — в тех, кто их не остерегается, и взимают проценты, многократно превосходящие первоначальный долг; таким-то путем и появляется в государстве тьма трутней и бедняков»[1927]. «А затем возникает демократия; бедняки побеждают своих противников, одних убивают, других отправляют в изгнание, наделяя остальных равной долей свободы и власти»[1928]. Демократы оказываются ничем не лучше плутократов: они пользуются своим численным превосходством, чтобы выделять подачки народу и занимать государственные должности; они льстят и потакают толпе, пока свобода не обернется анархией, моральные и социальные нормы не деградируют под влиянием вездесущей пошлости, а манеры не огрубеют из-за необузданной наглости и злоупотреблений. Если безоглядная погоня за богатством уничтожает олигархию, то крайности свободы уничтожают демократию.