В этих словах выражена суть кинической философии: свести потребности тела до самого необходимого, чтобы душа могла пользоваться наибольшей свободой. Антисфен принял это учение буквально и стал греческим францисканцем без теологии. Лозунг Аристиппа гласил: «Я владею, но мной ничто не владеет»; лозунг Антисфена был: «Я не владею, чтобы не владели мной». Он не имел собственности[1841] и одевался в такой потрепанный плащ, что Сократ поддразнивал его: «Мне видно твое тщеславие, Антисфен, сквозь прорехи в твоем плаще»[1842]. Помимо этого, единственной его слабостью было сочинительство; он оставил десять книг, одну из которых посвятил истории философии. По смерти Сократа Антисфен вернулся к преподаванию. Местом своих занятий он выбрал гимнасий Киносарг, который был отведен для людей низкого, чужеземного и незаконного происхождения; кинической школа была названа скорее по своему местонахождению, чем из-за проповеди цинизма[1843]. Антисфен одевался как рабочий, не брал платы за свои уроки и предпочитал учить бедняков; всякого, кто не желал переносить бедность и трудности, прогоняли язык или дубина Антисфена.
Сперва он отказывался брать в ученики Диогена; Диоген не отступал, терпеливо сносил обиды, был принят и прославил учение своего наставника по всей Элладе, полностью претворив его в жизнь. Антисфен был по происхождению наполовину рабом; Диоген был разорившимся синопским банкиром. Диоген просил милостыню, потому что по-настоящему нуждался, и с радостью узнал, что это — часть добродетели и мудрости. Он взял на вооружение платье, суму и посох нищего и какое-то время обитал в бочке, стоявшей во дворе афинского храма Кибелы[1844]. Он завидовал простоте животной жизни и пытался ей подражать: спал на земле, ел что придется, публично справлял природную нужду и занимался любовью у всех на виду[1845]. Увидя мальчика, пившего из ладоней, он выбросил свою чашу[1846]. Иногда он носил с собой светильник или фонарь, говоря, что ищет человека[1847]. Он никому не причинял вреда, но отказывался признавать законы и задолго до стоиков провозгласил себя космополитом, или гражданином мира. Он привольно путешествовал, и нам известно, что некоторое время он жил в Сиракузах. Во время одного из путешествий Диоген был взят в плен пиратами, которые продали его в рабство Ксениаду из Коринфа. На вопрос хозяина, что он умеет делать, Диоген ответил: «Править людьми». Ксениад сделал его учителем своих сыновей и домоправителем; в этом качестве Диоген проявил себя так хорошо, что господин называл его своим «добрым гением» и постоянно пользовался его советами. Диоген продолжал жить простой жизнью с таким постоянством, что стал самым знаменитым человеком Греции после Александра.
В нем было что-то позерское, и он явно купался в лучах своей славы. Он был прирожденным полемистом, и его тезка сообщает, что он ни разу не уступил в споре[1848]. Свободу слова он называл величайшим из общественных благ и много ею пользовался с грубым юмором и неизменным остроумием. Он упрекнул женщину, которая склонилась до земли перед священным изваянием: «А ты не боишься стоять в такой непристойной позе? Вдруг позади тебя окажется какой-нибудь бог, ведь все полно богами?»[1849]. Увидев, что сын гетеры бросается камнями в толпу, Диоген предостерег: «Осторожней, ты можешь попасть в своего отца!»[1850] Он не любил женщин и презирал женоподобных мужчин; когда разодетый и надушенный коринфский юноша задал ему какой-то вопрос, Диоген заявил: «Я не стану тебе отвечать, пока ты не скажешь, юноша ты или девушка»[1851]. Все знают историю о том, как в Коринфе Александр подошел к Диогену, греющемуся на солнышке. «Я великий царь Александр», — сказал властелин. «А я Диоген — собака», — молвил философ. «Проси меня о какой хочешь милости», — продолжал царь. «Не загораживай мне солнце», — ответил Диоген. «Не будь я Александром, — сказал молодой воин, — я хотел бы быть Диогеном»[1852]; но мы ничего не знаем о том, чтобы философ вернул ему комплимент. Уверяют, что оба они умерли в один и тот же день (323): тридцатитрехлетний Александр скончался в Вавилоне, Диоген, которому пошел девятый десяток, — в Коринфе[1853]. На его могиле коринфяне установили мраморного пса; изгнавшая Диогена Синопа воздвигла памятник в его честь.
Нет ничего более ясного, чем киническая философия. Киники возились с логикой только затем, чтобы показать вздорность теории идей, которой Платон искушал афинских интеллектуалов. Метафизика тоже представлялась киникам пустой забавой; следует изучать природу не для того, чтобы объяснять мир — что невозможно, но чтобы познать мудрость природы, руководящей нашей жизнью. Единственная подлинная философия — это этика. Цель жизни — счастье; но его следует искать не в погоне за удовольствиями, но в простой и согласной с природой жизни, по возможности, независимой от всякой внешней поддержки. Удовольствие, если оно является итогом собственных трудов и усилий и не влечет за собой угрызения совести[1854], вполне законно; но все же оно так часто от нас ускользает или — будучи достигнутым — разочаровывает, что разумнее его называть злом, а не благом. Скромная и добродетельная жизнь — единственный путь к прочному удовлетворению; богатство лишает покоя, а завистливое желание, как ржавчина, разъедает душу. Рабство несправедливо, но не стоит того, чтобы им тяготиться; мудрец с равной легкостью будет счастлив как в неволе, так и на свободе; в расчет принимается только внутренняя свобода. Боги, говорил Диоген, подарили человеку легкую жизнь, но человек сам создал себе трудности, возжелав роскоши. Киники не особенно верили и в богов. Когда один жрец объяснял Антисфену, какими благами будет наслаждаться праведник после смерти, философ спросил: «Почему же ты не умираешь?»[1855] Диоген потешался над мистериями и заметил при виде приношений, оставленных на Самофракии теми, кто пережил кораблекрушение: «Эти приношения были бы куда более обильными, если бы их оставили не спасенные, а погибшие»[1856]. Всякая религия, не стремящаяся к осуществлению добродетели, казалась киникам суеверием. Добродетель следует принимать ради нее самой, и она не должна зависеть от существования или справедливости богов. Добродетель состоит в том, чтобы есть, иметь и желать как можно меньше, пить только воду и не причинять никому вреда. На вопрос, как человеку защищаться от врага, Диоген отвечал: «Быть благородным и справедливым»[1857]. Киники считали приемлемым только половое желание. Они избегали супружества как внешней обузы, но покровительствовали проституткам. Диоген ратовал за свободу любви и общность жен[1858], а Антисфен, искавший независимости во всем, сетовал, что не может утолять голод в таком же уединении, в каком привык удовлетворять похоть[1859]. Признав половое влечение столь же нормальным и естественным, как голод, киники недоумевали, почему, в отличие от второй потребности, люди стыдятся удовлетворять первую у всех на виду[1860]. Человек должен оставаться независимым даже в смерти, выбирая для нее подходящее место и время; самоубийство оправданно. Говорят, что Диоген покончил с собой, задержав дыхание[1861].
Философия киников была частью движения «назад к природе», которое возникло в Афинах пятого века как реакция на плохую приспособленность к утомительно сложной цивилизации. По природе люди не цивилизованны и терпят путы упорядоченной жизни только потому, что боятся наказания или одиночества. Диоген примерно так же относится к Сократу, как Руссо — к Вольтеру: он думал, что цивилизация — ошибка и что Прометей, принеся ее людям, заслужил свою казнь[1862]. Подобно стоикам и Руссо, киники идеализировали «детей природы»[1863]; Диоген пробовал есть сырое мясо, потому что готовка не свойственна природе[1864]. Лучшее общество, думал он, — то, где нет неискренности и законов.
Греки смеялись над киниками и терпели их, как средневековое общество терпело своих святых. После Диогена киники превратились в безрелигиозный монашествующий орден; они взяли бедность за правило, жили на подаяние, компенсировали безбрачие распутством и открывали философские школы. Они не имели домов, но учили и спали на улицах или в портиках храмов. Через учеников Диогена — Стильпона и Кратета — киническое учение перешло в эллинистическую эпоху и легло в основание стоицизма. К концу третьего века школа утратила свою целостность, но ее влияние на греческую традицию оставалось значительным и, возможно, обусловило возникновение иудейского ессейства и раннехристианского египетского монашества. Наука не может сказать, в какой мере эти движения повлияли (или восприняли влияние) на схожие секты в Индии. Современные приверженцы лозунга «назад к природе» — это духовные потомки восточной и греческой древности, уставшие от неестественных и стесняющих запретов, верящие в то, что могут существовать среди животных. Жизнь была бы неполной без этой примеси городского чудачества.