Растущей роскоши и умственному просвещению сопутствовало разложение морали. Массы лелеяли свои суеверия и льнули к мифам; олимпийцы умирали, но рождались новые боги; из Египта или Азии были завезены такие экзотические божества, как Исида и Аммон, Атис и Бендида, Кибела и Адонис, а распространение орфизма изо дня в день приобретало Дионису все новых почитателей. Молодой, наполовину пришлой буржуазии Афин, приученной к практическим расчетам, а не к мистическим переживаниям, было мало дела до традиционной религии; боги-покровители города почитались ими исключительно формально и больше не вселяли в их души угрызений совести или преданности государству[1715]. Философия билась над тем, чтобы в гражданской верности и естественной этике найти некую замену божественным заповедям и всевидящему оку божества; но мало кому из граждан приходило в голову жить так же просто, как Сократ, или так же благородно, как описанный Аристотелем «великодушный».
По мере того как государственная религия теряла свою власть над образованными классами, индивидуум получал все большую свободу от древних моральных ограничений: сын освобождался из-под власти отца, мужчина — от супружества, женщина — от материнства, гражданин — от политической ответственности. Аристофан, несомненно, сгустил краски, описывая эти явления; и хотя Платон, Ксенофонт и Исократ были с ним согласны, все они являлись консерваторами, которых, бесспорно, повергали в дрожь любые поступки подрастающего поколения. Военные нравы в четвертом веке улучшились, а вслед Еврипиду, Сократу и примеру Агесилая поднялась волна просвещенческого гуманизма[1716]. Но половая и политическая мораль по-прежнему клонились к упадку. Входило в моду сожительство холостяков с куртизанками, а свободные союзы потеснили законный брак[1717]. «Разве не предпочтительнее иметь не жену, а наложницу? — вопрошает персонаж комедии четвертого века. — На стороне первой — закон, который принуждает тебя жить с ней, сколь бы отвратительна она ни была, а наложница знает, что должна удерживать мужчину хорошим поведением, в противном же случае ей придется подыскивать себе другого»[1718]. Так, Пракситель, а после него Гиперид жили с Фриной, Аристипп — с Лайдой, Стильпон — с Никаретой, Лисий — с Метанирой, строгий Исократ — с Лагискион[1719]. «Молодые люди, — пишет с преувеличением моралиста Феопомп, — проводят все свое время среди флейтисток и куртизанок; те, что чуть постарше, предаются азартным играм и распутству, а целый народ тратит на публичные застолья и развлечения больше, нежели на то, что необходимо для благополучия государства»[1720].
Добровольное ограничение семьи стало велением дня и осуществлялось при помощи контрацепции, абортов или детоубийства. Аристотель замечает, что некоторые женщины предохраняются от зачатия, «натирая ту часть лона, куда падает семя, кедровым маслом, свинцовой мазью или ладаном, смешанным с оливковым маслом»[1721][1722]. Старинные семейства вымирали; они сохранились, говорил Исократ, только в своих склепах; численность низших классов росла, но количество граждан сократилось в Аттике с 43 000 в 431 году до 22 000 в 400-м и 21 000 в 313 году[1723]. Соответственно сокращался и призыв граждан на военную службу, что объясняется отчасти дисгеническим действием кровавых войн, отчасти сокращением числа тех, кто имел долю собственности в государстве, отчасти нежеланием служить; жизнь в уюте и домашнем тепле, посвященная предпринимательству и науке, пришла на смену упражнениям, воинской дисциплине и исполнению общественных должностей, свойственных жизни Перикловых Афин[1724]. Будучи эфебами, юноши получали некоторые навыки в искусстве войны, но взрослые находили сотни лазеек для уклонения от воинской службы. Сама война стала предметом учебных пособий для профессионалов и требовала участия мужчин, посвящающих все свое время специальной подготовке; на смену войску граждан пришли наемники, предвестники того, что вскоре власть в Греции перейдет от политиков к солдатам. Пока Платон рассуждал о царях-философах, солдатские цари вырастали у него под носом. Греческие наемники без всяких предубеждений продавались греческим или «варварским» военачальникам и сражались против Греции столь же часто, сколь и за нее; в персидских войсках, с которыми сталкивался Александр, было полно греков. Теперь солдаты проливали кровь не за отечество, но за самого щедрого хозяина, какого им только удавалось найти.
За почетными исключениями архонтства Евклида (403) и времени, когда финансами управлял Ликург (338–326), политическая коррупция и неразбериха, наступившие после смерти Перикла, не ослабевали весь четвертый век. По закону взяточничество наказывалось смертью; по свидетельству Исократу[1725], оно приносило военные и политические льготы. Персии было совсем нетрудно подкупать греческих политиков, чтобы вовлечь их в войну против других греческих государств или Македонии; наглядной иллюстрацией нравов того времени было поведение Демосфена. Он относился к числу благороднейших представителей одного из низших слоев афинского общества — слоя риторов, или наемных ораторов, которые в четвертом веке становились профессиональными адвокатами или политиками. Некоторые из этих людей были, подобно Ликургу, весьма порядочны; некоторые, подобно Гипериду, — галантны; большинство же было не лучше, чем водится. Если принимать свидетельство Аристотеля, многие из них сделали своей специальностью опротестование завещаний[1726]. Некоторые из них сколотили крупные состояния пои помощи политического оппортунизма и беззастенчивой демагогии. Риторы делились на партии и сотрясали воздух своими словопрениями. Каждая партия создавала комитеты, придумывала лозунги, назначала своих представителей и собирала средства; лица, бравшие расходы на себя, откровенно признавались, что рассчитывают «вернуть вдвое больше»[1727]. Рост политической напряженности сопровождался угасанием патриотизма; энергия и симпатии общества были полностью поглощены борьбой партий, так что на долю города их почти не оставалось. Конституция Клисфена и индивидуализм коммерции и философии ослабили семью и освободили индивидуума; теперь же, словно бы мстя за семью, свободный индивидуум расшатывал государство.
В 400 году или около этого времени, чтобы обеспечить присутствие в экклесии беднейших граждан и предотвратить господство в ней имущих классов, торжествующие демократы распространили государственные выплаты и на посещение народного собрания. Поначалу каждый гражданин получал один обол (17 центов); по мере того как стоимость жизни росла, вознаграждение было увеличено до двух, затем до трех оболов, а во времена Аристотеля составляло драхму (1 доллар) в день[1728]. То было разумное нововведение, потому что к концу четвертого века средний гражданин получал за дневную работу полторы драхмы; не следовало ожидать, что он покинет свое рабочее место, если его потери не будут каким-то образом Компенсированы. Таким образом беднота вскоре получила в собрании большинство; люди состоятельные, отчаявшись в победе, все чаще оставались дома. Ничего не решало и то, что пересмотренная конституция 403 года передавала законодательные полномочия коллегии пяти номофетов, или законодателей, избиравшихся из граждан, которым выпал жребий заседать в суде; новая коллегия также склонялась на сторону простого народа, а ее посредничество ослабило престиж и авторитет более консервативного Совета. Возможно, после введения платы за вход умственный уровень собрания в четвертом веке понизился, хотя нашими источниками выступают здесь такие предубежденные реакционеры, как Аристофан и Платон[1729]. Исократ считал, что враги Афин должны платить собранию, чтобы оно заседало как можно чаще, ведь оно совершало такое множество ошибок[1730].
Эти ошибки стоили Афинам державы и свободы. Жажда богатства и власти, которая подточила первый Союз, разрушила и второй. После поражения Спарты при Левктрах Афины решили, что настало время новой экспансии. Создавая новую державу, они обязались не допускать присвоения их подданными земли за пределами Аттики[1731]. Теперь же они захватили Самос, Херсонес Фракийский, города Пидну, Потидею и Метону на побережье Македонии и Фракии, заселив их афинскими гражданами. Союзные государства протестовали, и многие вышли из Союза. Методы принуждения и наказания, использованные и провалившиеся в пятом веке, провалились и на этот раз. В 357 году восстали Хиос, Кос, Родос и Византий. Когда двое способнейших афинских стратегов, Тимофей и Ификрат, сочли, что неразумно сражаться с флотом мятежников в бурю, народное собрание осудило их за трусость. Тимофей был оштрафован на немыслимую сумму в сотню талантов (600 000 долларов) и бежал; Ификрат был оправдан, но более не служил Афинам. Повстанцы отразили все попытки их обуздать, и в 355 году Афины подписали договор, признавший их независимость. Великий город остался без союзников, без вождей, без средств и без друзей.