С той поры, как поэтом учитель наш стал и предводит комическим хором,
Никогда до сих пор он искусством своим перед вами еще не гордился…
Оправдаться поэтому хочет поэт пред судом правосудных афинян.
Ибо думает он, что великих похвал заслужил он в родимом народе,
Научив вас не верить обманным речам чужестранцев лукавых, не верить
Беззастенчивой лести, не тешиться ей, ротозеями сидя в Совете.
Только стоило прежде союзным послам обольстить вас приветственной
речью:
«О венчанный фиалками город!» — и вы за венки, за фиалки тотчас же
Все отдать были рады и, ноги поджав, горделиво орлами сидели.
И другой, кто в обманных словах говорил о «лоснящихся блеском
Афинах»,
Добивался всего за лоснящийся блеск, хоть и сельди и щуки лоснятся.
Вот заслуги поэта, и подлинно он благодарности вашей достоин[1604].
В «Мире» (421) поэт торжествовал: Клеон погиб, а Никий готовился заключить договор, устанавливавший между Афинами и Спартой мир и дружбу на пятьдесят лет. Но несколько лет спустя боевые действия возобновились, и в 411 году Аристофан, перестав надеяться на сограждан, призывает греческих женщин положить конец кровопролитию. В начале «Лисистраты» женщины Афин, пока их мужья еще спят, собираются рано утром на совет у подножия Акрополя. Они договариваются лишить супругов своих любовных милостей, пока те не придут к соглашению с врагами, и направляют посольство к спартанкам, предлагая им сотрудничество в этой неслыханной борьбе за мир. Мужчины, которые наконец проснулись, зовут женщин вернуться по домам; когда те отвечают отказом, мужчины их осаждают, но пыл наступающих гасят ведра горячей воды и потоки речей. Лисистрата (Распускающая Войско) дает мужчинам урок:
Ты ведь помнишь, в начале войны и невзгод терпеливо нужду мы
сносили…
Только вскоре узнали мы вас хорошо — и как часто, за прялками сидя,
Приходилось нам слышать о новой беде и о новых безумиях ваших,
И, печаль глубоко затаивши, вопрос задавали мы, будто с улыбкой:
«Что же нового слышно о мире у вас? Что о мире решили сегодня
На собрании вы?» — «Что за дело тебе? — отвечали мужчины
сердито. —
Ты молчи себе знай»[1605].
Мужчина отвечает, что женщины не должны касаться общественных дел, так как они не способны управлять казной. (Во время этих прений некоторые женщины украдкой убегают назад к мужьям, бормоча аристофановские извинения.) Лисистрата отвечает: «А почему нет? Женщины давно уже распоряжаются кошельками своих мужей к великой выгоде обеих сторон». Она спорит так искусно, что мужчины в конце концов соглашаются созвать совещание воюющих государств. Когда делегаты собираются, Лисистрата повелевает подать им столько вина, сколько они в силах выпить. Вскоре настроение послов улучшается, и они подписывают долгожданный договор. Хор завершает пьесу славословием миру.
2. Аристофан и радикалыНа взгляд Аристофана, распад афинской общественной жизни обусловлен двумя главными пагубами: демократией и безверием. Соглашаясь с Сократом в том, что суверенитет народа превратился в суверенитет политиков, он был убежден, что скептицизм Сократа, Анаксагора и софистов облегчил расшатывание тех нравственных скреп, что ранее обеспечивали социальный порядок и личную порядочность. Новую философию он едко и весело высмеял в «Облаках». Старомодный гражданин по имени Стрепсиад, ищущий доводов, которые позволили бы ему отречься от своих долгов, с радостью узнает о том, что Сократ открыл Мыслильню, где учат доказывать что угодно, даже заведомую ложь. Он получает доступ в «школу крепких умов». Посреди класса он видит Сократа, который, погрузившись в мысли, висит в корзине, прикрепленной к потолку, в то время как некоторые ученики припадают к земле.
Стрепсиад.
Но в землю почему они уставились?
Ученик.
Разыскивают то, что под землей…
Стрепсиад.
Зачем же этот в небо поднял задницу?
Ученик.
Считает звезды собственными средствами…
(Стрепсиад просит Сократа принять его в учение.)
Сократ.
Так пойми же: богини они лишь одни (показывает на
Облака) у остальное — нелепые бредни!
Стрепсиад.
Ну а Зевс? Объясни, заклинаю Землей, нам не бог разве
Зевс Олимпийский?
Сократ.
Что за Зевс? Перестань городить пустяки! Зевса нет!
Стрепсиад.
Вот так так! Объясни мне,
Кто же дождь посылает нам? Это сперва расскажи мне подробно и ясно.
Сократ. (показывая на Облака).
Вот они. Кто ж еще? Целый ворох тебе приведу я сейчас доказательств.
Что, видал ты хоть раз, чтоб без помощи туч Зевс устраивал дождь?..
Стрепсиад.
Но теперь объясни, кто же делает гром? Я всегда замираю
от грома.
Сократ.
Вот они громыхают, вращаясь.
Стрепсиад.
Но как? Объясни мне, скажи мне, кудесник.
Сократ… До краев, до отказа наполнясь водой и от тяжести книзу
провиснув
И набухнув дождем, друг на друга они набегают и давят друг друга…
Стрепсиад.
Кто ж навстречу друг другу их гонит, скажи? Ну не Зевс
ли, колеблющий тучи?
Сократ.
Да нимало не Зевс. Это — Вихрь.
Стрепсиад.
Ну и ну! Значит, Вихрь! И не знал я, деревня,
Что в отставке уж Зевс и на месте его нынче Вихрь управляет вселенной.
Только все же ничего ты еще не сказал о грозе и громов грохотанье.
Сократ.
Ты ведь слышал. Набухнув водой дождевой, облака друг на
друга стремятся
И, как сказано, лопнув, как полный пузырь, громыхают и гулко
грохочут.
В другой сцене сын Стрепсиада Фидиппид встречается с олицетворениями Правды и Кривды. Первая рассказывает ему, что он должен подражать стоическим доблестям героев Марафона, вторая же проповедует новую нравственность. Какого блага, спрашивает Кривда, удостоился кто-либо из людей с помощью справедливости, доблести, умеренности? На одного благополучного и уважаемого праведника найдется десять благополучных и уважаемых негодяев. Посмотри на самих богов: они лгали, крали, убивали и прелюбодействовали, а все же им поклоняется вся Греция. Когда Правда выражает сомнение в том, что удачливее всех люди бесчестные, Кривда спрашивает:
Ответь же мне,
В собранье судьи из каких?
Правда. Из толстозадых.
Кривда. Правильно!
Поэты в театре из каких?
Правда. Из толстозадых.
Кривда. Именно!
Народоправцы из каких?
Правда. Из толстозадых.
Кривда. Видишь ли,
Свою нелепость понял ты.
Теперь из зрителей сочти,
Кто — большинство?
(Показывает на зрителей в амфитеатре)
Правда. Сейчас сочту.
Кривда. Что видишь ты?
Правда. Клянусь богами, понял все.
Из толстозадых большинство.
Фидиппид оказывается столь способным учеником Кривды, что побивает собственного отца на том основании, что достаточно силен для этого и испытывает от этого удовольствие; между прочим, спрашивает он, а не ты ли бил меня, когда я был мальчиком. Стрепсиад просит пощады именем Зевса, но Фидиппид сообщает отцу, что Зевса более не существует, а его место занял Вихрь. Разъяренный, отец выбегает на улицу и призывает всех добрых граждан уничтожить новую философию. Они атакуют и поджигают Мыслильню, а Сократ едва уносит ноги.
Мы не знаем, какую роль сыграла эта комедия в судьбе Сократа. Она была поставлена в 423 году, за двадцать четыре года до знаменитого процесса. По-видимому, эта добродушная сатира не оскорбила философа; рассказывают, что все время спектакля он стоял[1606], чтобы представлять лучшую мишень для врагов. По Платону, Сократ и Аристофан оставались друзьями и после представления; сам Платон рекомендовал пьесу сиракузскому правителю Дионисию I как веселую буффонаду и продолжал дружить с Аристофаном даже после смерти учителя[1607]. Из трех обвинителей Сократа в 399 году один, Мелет, был еще ребенком, когда игралась пьеса, другой — Анит — дружил с Сократом и после «Облаков»[1608]. Вероятно, позднейшее хождение комедии в списках повредило мудрецу больше, чем ее первая постановка; в изложенной Платоном защитительной речи Сократа сам философ ссылался на пьесу как на один из главных источников своей дурной славы, настроивший против него судей.
В Афинах была и другая мишень, в которую Аристофан метил своей сатирой; в данном случае он был непримиримо враждебен. Он не доверял скептицизму софистов, моральному, экономическому и политическому индивидуализму, который подрывал государство, сентиментальному феминизму, который волновал женщин, и социализму, который сеял брожение среди рабов. Все эти пагубы ярче всего олицетворяла для Аристофана фигура Еврипида, и комедиограф решил подорвать влияние великого драматурга на душу Греции при помощи смеха.