Я не представлял, что эти замечаньица произведут на меня такое впечатление. Как можно пресытиться самой красотой, как можно даже просто прикоснуться к этой невообразимости? Да за такое отдашь все на свете. Может ли мужчина желать большего, чем обвить рукой ее талию, долгие минуты смотреть в ее глаза, тихонько распластать ее на постели… Вынуть ее из шелковистой кружевной оболочки… Тут мое воображение стопорилось, я не мог вообразить, как это — заниматься любовью. Стоило мне об этом подумать, я видел только розовый океан, который накатывает на тебя и топит, и топит…

Потом пошли реальные женщины, женщины из сна, женщины из книг, женщины из реклам, женщины из кино, женщины из клипов, женщины из порнографических журналов. Все разные, и каждая предлагала что-то свое. В некоторых я влюблялся, и всякий раз начиналось так же: первый знак, что я могу ее полюбить, всегда был тот, что я не мог представить себе, как это она «крутит задницей». Даже если и крутила. Мозг мужчины отягощен гормонами. Даже самый утонченный интеллектуал — даже и он, в любом возрасте, думает, каково это — лечь со скучающей, незнакомой особой. Но когда ты знакомишься с самой замечательной женщиной в мире, с той, которую ты сможешь полюбить, тебе подается, должен быть подан знак: ни ног ее, ни «буферов» просто не замечается, как будто гормоны секса и агрессивности устраняются из твоего испорченного мозга, оставляя его невинным, как у ребенка, и видным на просвет, как рожки улитки. Когда мы занимаемся сексом, включены мужские мозги, но когда мы любим, мозги у нас детские — доверчивые, зависимые, настроенные отдавать и получать нежность и теплоту. Замечательные женщины моей жизни, все те, которых я любил по-настоящему и которые отвечали мне любовью на любовь, были в некотором роде бестелесными, они были чистой радостью, чистым неврозом, чистым опытом. Чувственность, иногда очень далеко заходящая, была всего лишь ингредиентом в сложной и истощающей авантюре разума.

Так вот, для меня не существует «самая замечательная» ни в смысле 90-60-90, ни в смысле блондинка, брюнетка или рыжая, высокая или миньонка, продавщица или поэтесса. Самая замечательная есть та, с который я мог бы иметь виртуального ребенка по имени «ты и я», «наша любовь».

Irish cream

Не знаю, доводилось ли вам когда-нибудь путешествовать на машине с правым рулем, которая едет по левой стороне дороги, то есть на британский манер. Мне доводилось, и должен вам сказать, что ощущение это — страннее некуда. Есть такие болезни мозга — Оливер Сакс перечисляет их в своей знаменитой книге,[21] — которые провоцируют иллюзии, от забавных до кошмарных. Ощущения могут быть разные: что у тебя пропала половина тела, или что самые близкие тебе люди, жена, например, или отец, это не они, что их подменили, и они замышляют что-то против тебя, или что ты видишь самого себя со спины, на расстоянии метра, как в некоторых компьютерных играх. Что-то такое ты чувствуешь и когда сдвиг происходит не в твоем мозгу, а в окружающем мире. Когда едешь не по той стороне шоссе, это — как сон. Что-то не в порядке, что-то, на первый взгляд, незначительное, но оно ставит под вопрос весь универсум и, в конце концов, твое собственное в нем положение. Съежившись на заднем сиденье огромного «ровера», я не мог в тот ирландский вечер подавить в себе ощущение, что мы едем по встречной полосе и что с минуты на минуту грянет лобовое столкновение.

Мой мозг не так уж невинен, как вы можете подумать. В одном придорожном пабе, на выезде из Белфаста, я заказал ирландский кофе. Я понятия не имел, что это такое (дело было в 93-м). Мне просто хотелось чего-нибудь автохтонного, раз уж я оказался в первый раз в стране друидов, пива «Гиннесс» и Джойса. Мне принесли большой, как для коньяка, стакан с горячим кофе и на блюдечке две ароматные штучки After eight в темно-зеленой обертке. Когда я поднялся из-за стола, я почувствовал, не веря себе, что иду сразу в разные стороны. Потому что в Ирландии ирландский кофе — гораздо больше виски, чем кофе. И вот по мере того, как густели сумерки и мимо нас скользили населенные пункты, спутанность моего сознания усугублялась.

Мы пересекли границу, чисто условную, с республиканской Ирландией и пустились, между ее холмов, к Аннагмакерригу. Настала ночь. Шофер тоже был не очень-то трезв и перешел на какой-то свой личный язык. Я разбирал хорошо если десятую часть из его якобы английских слов. Счастье, что одна из двух моих сопутниц-поэтесс сидела рядом с ним и они вроде бы веселились вовсю, хотя она не знала по-английски, — или именно поэтому. Вторая сидела со мной на заднем сиденье, но у другого окна, и смотрела в него не отрываясь. Я был пацан по сравнению с ними. Не знаю, кто придумал такую специфическую румынскую комбинацию. Эти две ненавидели друг друга смертельно и до сих пор, от самого аэропорта Отопень, во время перелета Таромом до Хитроу, и, наконец, Лингусом до Белфаста, не обменялись ни единым словом. Если бы так пошло и дальше, это было бы забавно. Мы направлялись в глубь Ирландии, в культурный комплекс Аннагмакеррига «Tyron Guthrie Center», где нам предстояло прожить две недели.

Дорога оказалась неожиданно долгой для такой маленькой страны. Мы подъехали к замку в полночь, сделав только еще одну остановку на пиво «Гиннесс», ледяное и водянистое, в огромных кружках. Когда шофер выключил мотор, высветив фарами глухую, очень высокую стену, вдруг наступила полная тишина, и такая целительная после непрерывного рева «ровера», что жаль было ее нарушать. Как только и фары погасли, мы вышли из машины под самое фантастическое звездное небо, какое я когда-либо видел. По-моему, я пишу эти строки не ради любовной (правда, не вполне) истории, которая последует — не с одной из тех двух поэтесс и не с ними обеими сразу, упаси Бог, — а ради безумного удовольствия еще раз описать это ноябрьское небо, это ирландское, белое от звезд небо. Его свод был отчасти перекрыт стеной замка. Но за темным прямоугольником стены небо становилось всеобъемлющим, на нем было больше пятен света, чем прочерни между ними, разбросаны они были неравномерно, где-то теснились, где-то разъезжались в стороны по ледяному воздуху. Сделалось ужасно холодно, но я не спешил к воротам, а стоял у машины, глядя на это магическое небо, на этот космос, выгнувшийся над абсолютно темным миром, на эти переливы света, как будто там, над нами, дробились друг о друга световые льдины и льдинки.

Мы наскоро поужинали пудингом, который поделила на всех полусонная повариха, и были разведены по апартаментам. Впервые я употребляю это слово без всякой иронии. Замок был огромный и изукрашенный, как наш Пелеш. Мы шли по бесконечным коридорам среди зеркал, канделябров и аллегорических картин. Поднимались по лестницам вдоль полок со старыми книгами вперемешку с коллекциями оружия. Миновали великое множество громадных залов в два этажа высотой, полутемных и уставленных старинной мебелью, промозгло-студеных, потому что в замке было холоднее, чем снаружи. Как мы будем спать в такой стуже четырнадцать ночей подряд? Наконец, после того как вышеуказанных поэтесс расположили, по их заслугам, в своего рода мавзолеях, меня тоже отвели в отдельный трехкомнатный склеп. Он состоял из гостиной, кабинета (с большим глобусом из майолики в углу и с коллекцией древних гравюр и подзорных труб) и спальни, достойной короля или, по меньшей мере, барона, с кроватью под балдахином посередине. Я пожелал спокойной ночи поварихе, которая уже просто засыпала на ходу, и остался один в полной темноте. Добрался на ощупь до спальни, и там оказалась синеватая подсветка, потому что окно наполняли черные деревья и звезды: свет печальный и чистый. Я плюхнул чемодан у постели и открыл замочки. Не снимая канадки (от одной мысли о том, чтобы раздеться, мне делалось дурно), я порылся в вещичках, ища пижаму, но скоро бросил эту затею. От холода у меня потек нос и заслезились глаза. Руки окоченели, как не бывало давно, со времен армии. Нет, надо было спать одетым, по-другому никак.

21

Имеется в виду книга «Человек, который принял свою жену за шляпу» английского нейропсихолога Оливера Сакса (р. 1933).