Как пугающе похож плач скрипки на человеческий голос! Он в агонии метался вверх-вниз, пока к нему не присоединились изломанные стенания других инструментов. Музыка играла все быстрее, и хаотические всплески звуков превратились в разнузданную хриплую мелодию, гремящую на весь зал.

Кто-то подобрал стул позади меня и унес его прочь. Я почувствовала, что меня тянут за шлейф платья, будто кошку за хвост, но не успела я оглянуться, как передо мной возник полковник Моран.

– Танец, – скомандовал он, предлагая мне свою руку.

Я бросила взгляд на Годфри, который поднялся было ко мне на помощь, но ужасная Татьяна тоже встала, претендуя на роль его партнерши, а старый охотник повлек меня к центру зала.

Мы закружились в диком вальсе. Мой танцевальный опыт ограничивался чинными упражнениями в школе в паре со старшими девочками, теперь же я оказалась в центре водоворота, где в неистовстве музыки и движения меня держал за талию когтистой лапой полковник Себастьян Моран, он же шпион по кличке Тигр.

Годфри тоже не оставили времени хотя бы надеть перчатки, как подобает джентльмену. Рука Татьяны лежала прямо в его обнаженной ладони, и ему ничего не оставалось, как вести русскую в огненном танце.

Но адвокат, во всяком случае, имел свободу задавать направление и размах навязанного ему танца, меня же крутило как щепку, комната вращалась перед глазами, как палуба корабля-павильона на парижской выставке, который я так стремилась увидеть и который стал мне ловушкой.

Хуже того: распущенные волосы хлестали меня по лицу, ослепляя и мешая дышать. Я вдруг вспомнила, как однажды к детской игре в жмурки присоединился Квентин, дядя моей воспитанницы Аллегры, и всем сердцем пожелала оказаться в его ласковых руках, вместо того чтобы чувствовать железную хватку полковника, который сверлил меня глазами, свирепо улыбаясь.

Музыкальным сопровождением всего этого безумия был стон проклятых скрипок и звон нескольких бубнов.

Пролетая раз за разом мимо стола, я заметила, что сидеть остались только старик и слуга. Татьяна тем временем проделала трюк, свидетельницей которого я уже становилась прежде: она выдернула во время танца шпильки из прически, и ее волосы разлетелись веером, как у цыганки. Как у меня.

Если прежде я была напугана, то теперь меня охватил настоящий ужас. Положение становилось еще хуже, чем во время похищения, ведь тогда меня всего лишь усыпили с помощью наркотика, чтобы сломить сопротивление. Теперь же меня вознамерились затанцевать до смерти.

Неожиданно музыка оборвалась.

Полковник столь же внезапно отпустил меня. Некоторое время я раскачивалась, как колокол на веревке, и наконец остановилась, хотя пол все еще кружился у меня под ногами. Я боялась поднять глаза и увидеть, что стены тоже едут по кругу, словно меня сунули внутрь детского волчка.

Потом я услышала, как кто-то хлопает в ладоши.

– Эй, Медведь! – закричала Татьяна. – Пляши, Медведь, пляши! Играйте же, дурни!

Позади меня послышалось приближающееся шарканье, и в тот же миг безумные смычки снова ринулись в бой. Поистине, даже шотландские волынки имеют больше оснований претендовать на благозвучие, чем цыганские скрипки.

Влажные горячие руки схватили меня, я тряхнула головой, чтобы остановить головокружение, и сердито посмотрела на полковника… но обнаружила на его месте неотесанного слугу, которому Татьяна почему-то позволила участвовать в нашей трапезе. Его рубаха была заляпана на груди супом и соусом; темные немытые волосы стояли дыбом. Меня начало мутить еще до того, как он принялся грубо дергать меня влево и вправо, исполняя медвежий вариант вальса.

Подступающая тошнота вызвала в памяти инцидент внутри морской панорамы, когда мне в ноздри ворвался сладковатый запах хлороформа и невменяемый убийца Джеймс Келли навалился на меня, демонически сверкая белками глаз.

Глаза косолапого слуги сияли тем же жутким нездоровым блеском.

К счастью, он был неспособен выписывать длинные головокружительные пируэты, как английский полковник, а просто шагал то в одну сторону, то в другую, волоча меня за собой. Тяжелыми сапогами он время от времени наступал мне на подол платья, в результате чего я рисковала в любой момент рухнуть на пол.

Я отчаянно пыталась выскользнуть из его горячих объятий, которые временами ослабевали, когда он начинал пялиться себе на ноги, будто они принадлежали кому-то другому.

– Пляши, Медведь, пляши! – подгонял дикаря голос Татьяны.

Голоса скрипок взлетали все выше и выше, следуя лихорадочной цыганской мелодии.

Неожиданно увалень схватил меня обеими руками за талию и начал вертеть, затем отпустил, позволив отшатнуться на пару шагов назад, и вновь метнулся ко мне, сгребая в свои медвежьи объятия. В этот раз не получилось даже жалкого подобия танца. Чудовище скалилось и кивало, откидывало мне волосы с шеи, поглаживало заскорузлыми пальцами мою беззащитную кожу, тянуло вниз горловину платья, будто ему все дозволено.

И опять я мысленно очутилась внутри панорамы, лишенная выхода, терзаемая чужими грубыми руками, скользящая в наркотический сон, который продлится почти неделю. Только не это! Ладони сами собой взметнулись вперед и вверх, не столько для того, чтобы оттолкнуть негодяя, сколько в попытке оградиться от зла.

Мой жест удивил его. Он засмеялся и полез ближе.

И тут я услышала ужасный грохот, лязг металла и звон бьющегося стекла. Хриплый смех Татьяны разнесся по залу, словно демоническая ария с того света.

Другая рука схватила меня и развернула, окончательно лишая рассудка. Как же мне надоел этот зал, который начинает вертеться юлой при любом удобном случае!

Но на этот раз меня вел в танце Годфри, плавно подстраивая к размеренному ритму. Мы двигались, словно два заводных манекена, вычерчивая ровный квадрат на каменном полу.

Солирующая скрипка играла все ниже и ниже, замедляясь, пока музыка не переродилась в издевательски неспешный вальс. Не было уже ни поворотов, ни пируэтов, только шаги влево-назад, вправо-вперед, как марш очень усталых солдат.

Постепенно головокружение ушло, и сомнамбулический звук скрипок успокоил мое растревоженное сердце. Я не отрывала взгляда от серых глаз Годфри и легкой улыбки на его губах.

Незаметно для меня он подвел меня в танце обратно к столу, на который мне пришлось опереться, чтобы удержаться на ногах, пока адвокат вернет на место мой стул и усадит меня.

– И это вы, англичане, называете танцем? – насмешливо воскликнула Татьяна. – Идем, Медведь, покажем им, как надо плясать.

Она вывела отвратительного слугу на середину зала, причем одной рукой он вцепился в горлышко пузатой бутылки, откуда периодически отхлебывал.

Годфри, однако, интересовала не Татьяна с ее дрессированной обезьяной, а полковник Моран, которого адвокат наконец с облегчением обнаружил на своем прежнем месте. Успокоившись, мой друг облокотился на край стола рядом со мной и послал мне утешительную улыбку.

Я была счастлива снова оказаться на твердой почве и в неподвижности, но все же обернулась посмотреть, что вытворяет Татьяна со своим Медведем.

Как русская утверждала при нашей прошлой встрече в Праге, прежде она была балериной. Но настоящие балерины – воздушные и грациозные создания, и мне трудно было вообразить эту вулканическую женщину в роли умирающего лебедя.

На этот раз она изображала цыганское фанданго, кружась вокруг своего звероподобного партнера и опутывая его длинными светло-рыжими волосами, то подпуская к себе, то отскакивая назад. Он беззастенчиво тянул к ней свои огромные жадные клешни, и я с ужасом представила его пальцы у себя на шее и на плечах, понимая, что вечером придется долго отмываться, чтобы прогнать это воспоминание. Что могли со мной сделать эти щупальца, пока я лежала без чувств, одурманенная хлороформом? Был ли кошмарный дикарь рядом, вытворяя с моим беззащитным телом все, что заблагорассудится?

Собственное беспамятство бесконечно раздражало меня. Не было никакого способа узнать, что происходило со мной, а что – нет. На меня напала дрожь, даже зубы застучали, но из-за воя скрипок этого никто не расслышал. Музыка не смолкала и следовала пьяным вывертам неповоротливого урода в центре зала.