– Я отсутствовал там недолго. Но все же достаточно. Шварц успел добраться до арки вокзала, прежде чем понял, что я больше не следую за ним.

Тем временем, пока меня не было на месте, женщина по имени Фэнни Мортимер оказалась возле своего дома номер сорок шесть по Бернер-стрит, через две двери от места преступления, и сообщила, что в течение этого времени никто не входил в Датфилдс-Ярд.

– Это невозможно, Холмс!

– Все дело Потрошителя кажется немыслимым. И если вы считаете маловероятным, что Липски мог выбраться на свободу и появиться здесь в ночь двадцать девятого сентября, я расскажу вам в подробностях о другом осужденном, Джеймсе Келли, беглом безумце, который тоже является подозреваемым и всего две недели назад предстал главным обвиняемым в новой серии кошмарных убийств проституток во Франции. Я поведаю вам эту историю в другой раз, более подходящий. Сейчас меня беспокоит лишь то, что случилось на Бернер-стрит в ночь убийства Долговязой Лиз Страйд.

Я согласно кивнул, и детектив продолжил:

– Итак, Бернер-стрит, еще без пятнадцати минут час. Я возвращаюсь, оставив погоню за Израэлем Шварцем в расчете, что наблюдение за активной жизнью Бернер-стрит принесет больше результатов. К тому же я волновался за ту женщину.

В этот самый момент портовый рабочий Джеймс Браун направлялся с поздним ужином домой. Он подметил на углу Фэрклоу-стрит и Бернер-стрит мужчину с женщиной, которые стояли около школы-интерната. Она повернулась лицом к своему спутнику и спиной к стене, а он, будучи ростом в пять футов семь дюймов, возвышался над ней. По имеющимся данным, он обладал плотным сложением и был облачен в длинное темное пальто. Браун слышал, что женщина сказала: «Нет, не сегодня. В другой раз». Позже, в морге, свидетель узнал в Страйд ту женщину с улицы.

Я нахмурился:

– До этого она уже была с человеком, рост которого предположительно составлял пять футов семь дюймов.

– Да.

– Разве возможно, что Элизабет Страйд повалили на землю у ворот в Датфилдс-Ярд, а через минуту уже прижимают к стене за углом, на Фэрклоу-стрит?

– Это вы мне скажите, Уотсон. Насколько быстро проворачивают уличные сделки в Уайтчепеле?

– Разговор может занять несколько минут или даже секунд. Что же случилось после?

– Это загадка, Уотсон. Спустя пятнадцать минут Браун, находясь дома на Фэрклоу-стрит, услышал крики «полиция!» и «убивают!». Это совпадает с показаниями других свидетелей. В час ночи Луис Дымшитц…

– Еще один еврей, Холмс.

– Вот поэтому на них и падает подозрение; вдобавок сюда примешивается и наше извечное недоверие к инородцам. Однако вспомните: прямо напротив находится здание Международного общества обучения рабочих. Дымшитц, русский еврей и уличный продавец ювелирных изделий, также является управляющим этого клуба. Он въехал в Датфилдс-Ярд на повозке, запряженной пони. Трудолюбивая лошадка шарахнулась и заартачилась. Дымшитц заметил груду тряпок на земле. Он стал прощупывать дорогу хлыстом, затем наклонился и зажег спичку. Разумеется, это была Лиз Страйд.

Торговец вошел в рабочий клуб, взбежал по лестнице и бросился искать свою жену: все ли с ней в порядке? И не она ли та пьяная или мертвая женщина, что лежит во дворе? Очевидно, он был слишком напуган, чтобы осмотреть тело, а может быть, почувствовал притаившуюся опасность. Позже он высказал полиции страшное предположение, что Потрошитель прятался в темноте всего в нескольких шагах от него и что преступник скрылся, пока сам Дымшитц был в клубе.

И, боюсь, он не ошибался, Уотсон. Именно так я и поступил, – завершил свой рассказ сыщик.

Я стоял с открытым ртом и не мог выдавить ни слова. Неужели эта экспедиция и подробное изложение событий являлись на самом деле извращенной исповедью, адресованной мне не как другу или врачу, а как преданному биографу?

Неужели Шерлок Холмс только что признался мне, что он и есть Джек-потрошитель?

Глава пятая

Бесприютный госпиталь

Полное описание этого метода [гипнотического лечения], авторитетное и подкрепленное доказательствами, изложено в брошюре «Экспериментальное исследование в области гипнотизма» доктора Рихарда фон Крафт-Эбинга, профессора психиатрии и неврологии университета Граца, вышедшей в 1889 году.

Париж неизменно предлагает множество развлечений, стоящих внимания пытливого туриста. Хотя на дворе был всего лишь июнь, тысяча восемьсот восемьдесят девятый год уже отпраздновал открытие Эйфелевой башни – перевернутой чертежной кнопки из ажурного железа, – и Всемирной выставки.

Однако достопримечательности, которые представляют интерес для иностранной журналистки, жаждущей достаточно сенсационных материалов, чтобы телеграфировать в Америку, встречаются реже. Я уже исследовала недра парижского морга, несколько подвалов, одну или две сети катакомб, видела результат насильственной смерти и свела знакомство с неистовством толпы, из-за которого некогда кровь аристократов окрасила мостовые Парижа в рубиново-алый цвет.

На фоне такой экзотики поход в парижский госпиталь – занятие столь скучное, что и рассказывать нечего, но мне было крайне любопытно посмотреть, чем лечебница в Париже отличается от подобных учреждений на моей родной земле. И конечно, мне безумно хотелось увидеть женщину с отрезанной грудью.

Теперь наконец я встречусь с непосредственной участницей, уцелевшей среди немыслимых событий, которые случились в потайной пещере глубоко под землей, непосредственно под электрическими огнями, извергающимися фонтанами и ногами тысяч прогуливающихся по Всемирной выставке посетителей.

– Думаешь, эта женщина помнит о произошедшем достаточно, чтобы дать показания? – спросила я Ирен, пока мы готовились к выходу из номера отеля, а на улице сгущались сумерки. – И на каком языке она говорит? Полиция Парижа уже допрашивала ее? Почему они разрешают нам навестить ее?

В первую очередь она ответила на мой последний вопрос:

– Они не разрешают «нам» ее навестить. Они позволили прийти мне.

При желании она умела подпустить ледяного педантизма в стиле Шерлока Холмса, хоть и не была англичанкой!

Примадонна продолжила крепить шляпку поверх высокой прически с помощью трех огромных стальных булавок с черными бусинами на конце. Шпильки исчезали в локонах, подобно мечу в ножнах; видны были только их эфесы, сверкающие поверх волос. Во многом эти булавки напоминали мне свою хозяйку.

Ирен продолжила отвечать на мои вопросы:

– Она полька, как сказали полицейские; они также говорят, что не удалось добиться от нее ничего разумного.

– Вероятно, они неразумно задавали вопросы.

– Вполне возможно, Пинк. Либо пытались узнать слишком много, либо чересчур торопились, а может, вовсе спрашивали не о том. Надеюсь, – добавила она, все еще расправляясь со шквалом моих вопросов, – что воспоминания о кошмаре со временем сотрутся из памяти. Я чуть-чуть говорю по-польски. Когда-то я была примадонной в Императорской опере Варшавы. – Она посмотрела в зеркало на себя в шляпке, на лице ее не отразилось ни одной эмоции. – В те времена я выучила несколько слов, но дела это давние и далекие.

– Это вряд ли поможет.

Ирен повернулась и обратила на меня тот же безжизненный взгляд, которым ранее одарила зеркало. Я будто смотрела в глаза живому мертвецу.

– У меня есть и другие умения, – сказала она, – которые я приобрела за время путешествий, и они могут принести большую пользу. Ты готова?

Если уж на то пошло, я собралась еще раньше ее.

Не знаю, случайно или намеренно, но со времени ужасающих событий, случившихся в пещере рядом с Сеной и окруженных досадной стеной молчания всех свидетелей, у моей – если можно так выразиться – наставницы произошли странные перемены в манере одеваться и в поведении в целом.