Константин Большаков

Перчатки

Между писем, между бумажек со стихами, В столе, о запах волнующий и сладкий, Цветя давно распустившимися духами, Лежат белые замшевые перчатки. Дни становятся как-то короче, Вспомнив запах гвоздики Coty и кожи, И тогда, тогда из этой последней ночи Твои глаза взглянули по новому и строже. О, белый ангел, всколыхнувший крыльями Ночь, в которую закуталась душа, Проходишь ставшими сказками былями По строчкам стихов, спеша и спеша. Уже никогда не коснуться ресницам Под пудрой румянцем пылающих щек, Но то же и то же приснится, — Никогда, никогда не буду одинок. В час, когда пьют поцелуи Пурпурный атлас чьих-то влажных губ, Знаешь ли сердце как ликует При громе архангельских труб. Это они пропели встречу, — В передней лязгнул палаш, О, лунной медью рожденный вечер, Радость родивший, он — наш. Звякнут усталые шпоры И задушатся в ласках ковра, Все это было, все это так скоро, Так близко, кажется, только вчера. О, губы, воспетые столькими стихами, Запах гвоздики пряный и сладкий… У меня в столе, между писем, между бумажек со стихами Лежат белые замшевые перчатки.

Мария Калмыкова

Литературные острова

Десять лет

Десятилетний кусок литературы в пятнах парадоксальности. В хрустальный звон эстетов вмесился хриплый рев революции, под развесистым басом космистов гнездится фальцет имажинистов, на фоне единых переживаний — дробное многоточие школ. Но только крупные льдины выживают в стихийном движении ледохода, все мелкое затирается и не воскресает. На горизонте нашей эпохи пять разнородных Колумбов, открывших свои большие и малые Америки. Из стана эстетов в хрустальный рупор пропел Константин Большаков. Хрупкая песня тонкими иглами вкалывалась в сердца и размножала подражателей. Затянутый в корсеты образов, пропитанный духами эстетизма и с «сердцем в перчатке», он был соблазнителен и сделался метром. Тонкий шприц Большакова впрыснул в кровь литературы хрусталь и капризность.

Впетличив в сердце гвоздичной крови, Синеозерит усталым взором бульвар.

Новый уклон Большакова — в сторону мудрости и рассуждений. Это красиво, но опасно. Нужно много силы, чтобы перешагнуть через трясины маразма и не «охрипнуть» от низкой температуры.

Соловьистый Шершеневич неизлечимый лирик. Его лирическая бацилла пролезает в душу и воспаляет читателя. Возле бурных морей Маяковского раскидались его мелкие лужицы, от которых пахло всеми маэстрами, но он не унывал; коробейником счастья шагал от сердца к сердцу и раздавал свои дешевые, но милые, ленты. Рожденный в дворцах футуризма, он просился к престолу Жизни:

Пропустите к престолу шута-поклонника, Сегодня я — гаер, а завтра — святой. Что это время застыло у подоконника? Я его трону за локон седой.

Но времени он не тронул и оно не застывало. Горячей лавой мчалось оно вперед и смывало всякую ложь и пустословие. Теснимый мастодонтами, он оставил «дом отчий» и, прислонившись в кануре имажинизма, скорбно пропел трогательный реквием отходящей сентиментальной эстетике:

Мы — последние в нашей касте, И жить нам недолгий срок. Мы — коробейники счастья, Кустари задушевных строк…

Эта пьеска причисляет его к лику «святых».

Большой и неорганизованный Василий Каменский разбил в куски свои колокола неумелым боем, но все, о чем не дозвенел колоколами, он допел голосом:

Зачнем с низовья хватать царапать! Слепая стерва — не попадайся! Ввва!

С кумачевой душой, с разбойным буем шатается парнем по литературе и заколачивает свои несуразные клинья то направо, то налево. Одевается в малиновую народность, носит противный колпак «звучальности», буянит горлачит, потешается. Ничего целого не дал, но босая Русь долго будет натыкаться в траве на его медные куски и прислушиваться к их звону.

По миру расползаются два слова, приводящие в трепет:

— Владимир Маяковский.

Этот золотой монумент нашего века виден далеко в веках.

Мой крик в граните времени выбит И будет греметь и гремит, Оттого, что в сердце, выжженном, как Египет, Есть тысяча тысяч пирамид!

Маяковский — это литературная Мекка.

Комментарии излишни.

На мир наваливается еще одно тяжелое имя: Вадим Баян. Жутким месяцем из за позднего горизонта вылез этот великан и «железным хоботом ума» «перещупал все грядущие эпохи»,

Чтоб в рупор вечности заржали все грома.

Огромной рукой выволок за собой караван космистов и бросил их, как дрожжи, в гущу умов, которая уже начинает бродить.

В рецепт космизма вмесил уранизм, хронизм и лиризм и роет новое русло для литературы.

Трудно сказать, во что развернется его концерт «на клавишах веков», но эта «Гималайская громада» ведет жуткое наступление на мир.

Громами затопаю по мостовой тысячелетий, С миром в котомке… — пророк… один…