- Один вещь, Анфи-са! Только один!

  - Ну?!

  - Постарайся каждый день приходить к обед.

  - Как же! - Выплеснула она сгоряча и покраснела, поняв, что опять сказала ожидаемую от нее глупость. - Ждите!!!

  - На-айн! Нетт, нетт, я, разумеется, не ждать. - И уточнил. - Это правда.

  Окончательно запутавшись, или вообще черт его знает почему, но только с этого дня она старалась попасть к обеду. Как будто проклятый фриц привязал ее чем, ей-богу.

  Вообще же Эшенбах именно в силу своей молчаливой благожелательности стал чуть ли ни первым человеком в жизни Дарьи Степановны, с которым она позволила себе поделиться заботами. Если точнее, то всего одной заботой, потому что остальное было не в счет. Мелочами, не заслуживающими внимания. В ходе поисков блудной дочери, постепенно приближаясь к не имевшему своего постоянного места детищу, она поневоле довольно много узнала о ее образе жизни.

  - ... гулящая. - Пригорюнилась Мама Даша, как это приключалось с ней время от времени, минуты на две - на три. - Не то с двенадцати лет, не то мене. Из-за ее и домой не поехала, тут застряла, чтоб не убегла. Да с дурной болезнью, Марьяна-фершалка на учет ставила, вылечила. И ладно бы так гуляла, а то, бают, такую срамоту творила...

  И простыми словами объяснила, какую именно. Впору было сгореть со стыда, а ему хоть бы что.

  - Это называется "французская любовь", - кивнул он, - молодые девушки рискуют получать сильную привычку... Но это не есть сильный вред для здоровья. Это есть, как его? А, "ерунда", вот.

  Такое спокойное отношение к тому, что у нее вызывало почти суеверный ужас, на какую-то минуточку обидело ее, но потом она вдруг, первый раз в жизни почувствовала что-то вроде облегчения только от того, что, оказывается, на ее проблему может существовать совсем другой взгляд.

  А он, тем временем, продолжал.

  - Свободная любовь... - блядство, да? - это, разумеется, не есть хорошо. Но у вас исходно неверный подход. Она не только есть твоя дочь, она во-первых своя собственная. И ви не сможете жить за нее ее жизнь, только до предела осложнить свою.

  - Тебе хорошо говорить, немчура!

  - Мне не есть хорошо говорить. У меня билль две дочерь, они вместе с моей женщиной погибли в поезд. Воздушный налет, да? И поэтому я знаю, пусть бы жилль как хотят, только бы жилль.

  - Да мне-то что делать?

  - Я думаю, - ты все делать правильно. Все время работа, обо всем заботиться, ничего не делать плехо, хорошо воспитайт сын. Скорее, нужно кое-что не делайт. Не ругать, не спрашивать, где была. - И сказал вдруг с едва заметным, но неожиданным оттенком важности. - Я посмотреть.

  И она вдруг успокоилась, поверила: он знает, что говорит, и в данном случае может оказаться полезным другой, полученный совсем в других условиях опыт. Опыт больших городов, где люди в уличной толпе не знают друг друга, а в многолюдье легко, как какое-нибудь поветрие, распространяются как знания, так и пороки.

  Он бы сказал по-другому: традиционное общество имеет слишком узкий диапазон приемлемых форм поведения. Поэтому при смене уклада, переходе к цивилизации всякого рода коллизии морального характера, скорее всего, попросту неизбежны.

  "... Большой Хлеб. Такой большой, что хватило и скоту. Многочисленному, а потом просто бесчисленному, потому что подсчитать в сложившихся условиях осторожно восстанавливаемой "многоукладности" стало проблематично. Это, как выигрыш грандиозной кампании на окружение во время войны, сказалось и на положении остальных фронтов. Исчезла необходимость из года в год забирать последнее у разоренных войной, опустошенных мобилизацией сел на западе страны. Государству по-прежнему было, особо, нечего дать труженикам села, но, по крайней мере, теперь можно стало позволить им не трудиться круглые сутки на Страну, как-то позаботиться и о себе. Применительно к колхозам это выражалось в фиксированном размере налога при значительно пониженной его ставке. Что свыше - можно было продать. Это больше поспособствовало внедрению новых, высокоурожайных сортов, чем что бы то ни было другое. Неожиданно быстро появились люди, способные с хорошей выгодой продать "излишки", в том числе - за границу. Увеличение субъектов хозяйственной деятельности сказалось неожиданно быстро. На витрины продуктовых магазинов начало возвращаться подзабытое изобилие, но многочисленные рынки отреагировали куда быстрее" (Из книги "Колосья на Гербе". И. Первушин, 1976 год.)

  А совместными усилиями госторговля с рынком подстроили партии, правительству и советской власти ловушку, которой те вовсе не ожидали.

  Это мужчины ходят за покупками. Женщины ходят на базар. В сопровождении мужчин, когда предполагается закупка картошки на зиму, капусты и огурцов под засолку, или в одиночку в остальных случаях, чтобы не мешались. Воскресным утром по холодку. Но уже и в эти ранние часы приближение базара давало о себе знать издалека. Чуть ли ни за два квартала от довольно скромного участка земли за изгородью, с надписью над входом "Колхозный рынок". Куда там. В этом году, в этих краях, да еще в августе месяце он и близко не был способен вместить всех желающих. Прямо на тротуарах, на обочинах дороги, в близлежащих дворах, за гостеприимно распахнутыми или осторожно, с намеком приоткрытыми воротами частных подворий высились горы белой, желтоватой, розовой картошки, золотистого, синего, красного лука. Пирамиды помидоров всех цветов и размеров, от "сливки" размером поменьше куриного яйца и до огромных, чуть ни в два кулака, красно-розовых, от спелости готовых лопнуть, обнажив зернистую мякоть неописуемого вкуса и с головокружительным запахом. Отвалы бесстыдно-зеленых, пупырчатых огурчиков. И самая малость, - горками по три - по пять штучек, - малосольных. Арбузы из Астрахани, терриконами повыше человеческого роста, хотя до главной арбузной поры оставалось еще недели две-три. Дыни из Средней Азии в жару источали такой аромат, что свербело в носу, а во рту сама собой начинала скапливаться слюна. Уже здесь - связки остро пахнущей вяленой рыбы, местной, из Дона, и привозной, с Волги, но пока - в сторонке, пока - скромно, понемногу, пообок от основного товара, не как главное. Только в качестве слабого намека на неописуемое богатство рыбных рядов самого базара. Бабушки с яблочками ранних сортов, связками зеленого лука и пучками петрушки с укропом. Ох, уж этот укроп с его запахом. Этакая мелочь, - а умеет создать нужный настрой.

  Но тут продавались товар простой и бесхитростный, тяжеловесный и подвохов не содержащий. Вещи более серьезные, за которыми глаз да глаз, полагалось продавать на самом рынке. Если получится. В этом году, решив прекратить борьбу со стихийными явлениями природы, власти пошли на то, чтобы развернуть несколько торговых рядов перед воротами, на базарной площади. Еще примерно в два раза больше организовались сами.

  Пахучее подсолнечное масло артельной выделки или вовсе самогонное, от светло-желтого, до почти коричневого. Мед, только откачали, прямо с пасеки, или вовсе в сотах, на любителя, и тут разнообразие цветов и еще больше от почти белого, с акации, и до почти черного, но больше всего липового, с самым летним запахом на свете.

  Молочный ряд манил желтым творогом, сметаной такой густоты, что стояла ложка, ядрышками свежесбитого, все в капельках сыворотки, сливочного масла, просто молока утренней дойки. И еще в этом году было кое-что новенькое: впервые на базаре появились сыры, причем довольно много сортов. Местные и с Кавказа. Всякие. Это... даже смущало, потому как сыр был как-то не базарным продуктом. Его и так-то не было привычки есть.

  Исходно предполагалось купить немного говяжьей грудиночки, побаловать мужа щами из молоденькой, - аж жалко ее, - капусты, но путь к мясным рядам лежал мимо прилавков с копченостями. Бесконечное, даже избыточное разнообразие форм, цветов, звуков и, главное, запахов вызывало что-то вроде легкого опьянения, как от стакана молодого вина, лицо раскраснелось, участилось дыхание и сердце забилось веселей. Молодая хозяйка инстинктивно сжала в руке кошелечек, - муж подарил на день рождения, - чтобы тот каким-нибудь образом не вырвался из рук и не кинулся в распыл, взятые, казалось бы, с запасом деньги виделись теперь настолько ничтожными, настолько несоразмерными с окружающим изобилием, что, казалось, могли не то, что растаять, а прямо-таки испариться сами собой.