Берович встряхнул головой, поймав себя на том, что мысли о далеком крае содержали некий оттенок ревности. Тьфу! Дело даже не в морали и не в пользе делу. Просто большего идиотизма нельзя было даже придумать. Это все равно, что ревновать к успехам собственных детей. Уж чего-чего, а работы, сейчас, и на обозримую перспективу, хватит на всех. А пока получилось смешно: он изо всех сил думал, как решить неразрешимую, на его взгляд, организационную проблему, а тем временем ее спокойно решили без его участия. Обошлись. Поистине, наступали новые времена, в которые ему уже не придется быть затычкой в каждой бочке.

  Довольно характерная для людей особенность: видел и понимал, что дальнейшая судьба 63-го - стать "заводом заводов". Говорил об этом другим людям, - из числа приближенных. Понимал, что, по-другому, не может быть, и хотел только, по возможности, и после войны сохранить часть военного производства. Когда ожидаемое и неизбежное начало сбываться, - удивился.

  Вообще же, после того, как Альберт Шпеер в кратчайшие сроки развернул и ввел в дело свою армию, - сто шестьдесят тысяч человек! - время заметно ускорилось и помчалось вскачь. Сорок шесть эшелонов в сутки, сорок девять. Пятьдесят два. По сути, теперь на восток ежесуточно перебрасывалась полнокровная дивизия. Условная, конечно. Да, осенью сорок первого темп был сопоставимым, но переброска войск с востока - на запад, на самом деле совсем другое дело, чем в обратном направлении. И там, и там ведется переброска заранее сконцентрированных войск, но в первом случае они попадают в условия куда лучше развитой транспортной сети. Так что никакой симметрии нет и в помине.

  С другой стороны, никакой трагедии в этом тоже не было: советскому командованию на протяжении этой войны столько раз приходилось вводить силы в бой по мере их прибытия, что оно привыкло и приспособилось. К этому советскую сторону принуждали враги, но генералитет со временем превратил беду в некое подобие преимущества. С определенного времени немецкие стратеги начали жаловаться на все новые "бесконечные толпы русских", с тупой покорностью лезущих на пулеметы до тех пор, пока не задавят сверхчеловеков массой. Другая сторона, соответственно, называла запаздывающие к началу наступления соединения "стратегическими резервами". Да, запаздывали. Но зато их, не успевших "завязнуть" в боях, оказалось куда удобнее направить туда, где обозначился успех или, наоборот, сложилось критическое положение. Развить успех. Парировать контрудар. То, что этот прием, возникший из горькой нужды, постепенно научились использовать с решающим эффектом, можно считать вкладом советской стороны в оперативное искусство войн нового времени. На Востоке тоже не планировалось дожидаться полного сосредоточения всей гигантской массы войск на исходных позициях. Не. Практически наоборот. На сопредельных с Маньчжурией землях велись какие-то работы, а особых войск в непосредственной близости с границей видно не было. Этот вариант блицкрига только в очень малой степени напоминал механизм, изобретенный и доведенный по всем правилам гитлеровским генералитетом. За три-четыре насыщенных года довольно многие механизмы успели усовершенствоваться до неузнаваемости.

  Риторика - риторикой, но на самом деле приближение войны чувствовалось, как чувствуется, к примеру, наступление осени. По самолетам, каждый день "случайно" нарушавшим воздушное пространство на десятках участков границы. Да какое там "случайно". Нагло и вызывающе, почти не скрываясь. Оставляя за собой серебристый след, на громадной высоте, так, что не различишь подробностей, кружились, высматривая и считая, машины доселе невиданных типов, и истребители бессильны были что-либо поделать с этим. "Да нет, - утешали себя генералы, - время, понятно, удобное, но зато скоро зима. Не может того быть. Кто ж это воюет зимой?" И при этом хорошо знали, - кто. Вот эти вот и воюют, а немцы, что недавно так некстати капитулировали, могли бы немало рассказать о том, - как именно они воевали зимой. Под Москвой, под Ржевом, под Смоленском. Под Сталинградом и Ростовом, под Ворошиловградом и Косторной. Под Харьковом, наконец. Так что надеяться на перерыв до весны было, конечно, можно, а вот рассчитывать... Рассчитывать, как и всегда, следовало на худшее. Да дело и не в логике. Война просто-напросто назревала, как назревает, туго наливаясь белесым гноем, нарыв. В нем не сомневаются, он просто болит.

  Только теперь во всем этом было кое-что непонятное, нелогичное, и никак не вписывающееся в те нормы отношений между странами, что сложились в самое последнее время: удар наносился по возможности внезапно, дипломатия стала только и исключительно только средством, маскирующим подготовку к этому удару, а война объявлялась в тот самый момент, когда первые бомбы падали на вражескую столицу. Это в лучшем случае. Обычно обходились и без этих формальностей. Япония была, пожалуй, первопроходцем на этом пути, избрав этот естественный, простой, прагматичный принцип межгосударственных отношений еще в девятнадцатом веке, - сразу после модернизации. С тех пор в него вписывалось почти все и практически у всех, все уже привыкли, но тут вдруг и выплыло досадное исключение.

  - Ваше превосходительство господин посол, с крайним сожалением вынужден сделать официальное заявление о денонсации советским правительством Советско-Японского договора от пятого апреля 1941 года. Мне действительно очень жаль.

  Посол Сато некоторое время молчал. Заявление никак нельзя было считать неожиданным, но и при этом оно вызывало шок. Буквально сбивало с ног.

  - Должен ли я понимать ваше заявление таким образом, - голос посла дрожал, он презирал себя за эту дрожь, но ничего не мог с собой поделать, - что договор о ненападении с этого момента утратил силу?

  - Я уполномочен сказать только то, что сказал. Могу еще раз повторить: я сожалею.

  - В данных условиях я могу понять ваши слова только одним способом: это война. Очевидно, о том, что моя страна все эти годы твердо придерживалась духу и букве договора, не стоит даже и упоминать. Даже в самые критические для Советского Союза моменты, когда удар в спину мог оказать решающее значение и при этом был бы практически безопасным для Империи, пакт соблюдался.

  - Мы оказались перед неразрешимой дилеммой. На одной чаше - договор с Японией, которая не решилась напасть, - или решила не нападать, это нюансы, не имеющие решающего значения. На другой - обязательства перед союзниками, которые... всерьез поддержали нас в самый трудный момент, когда все, - вы совершенно правы! - буквально висело на волоске. Двойственность настолько велика, что даже мешает нам действовать с обычной уверенностью в своей правоте. Лучшим примером может явиться сам этот разговор. С практической точки зрения он представляет собой обычную глупость: мы, по сути, предупреждаем вас, действуя себе во вред, и все равно остаемся перед вами в роли вероломных негодяев. Товарища Сталина враги считают образцом коварства, но этот разговор состоялся именно по его инициативе.

  - Не понимаю.

  - Я уже тоже. От себя хочу добавить искренний совет: Японии следует капитулировать как можно скорее, чтобы избежать страшных потерь. По-настоящему страшных. Вы пока даже не можете себе представить, против каких сил вам предстоит бороться.