Не будем углубляться в технические детали этого перевода, так как здесь пришлось бы повторить многое из уже сказанного.

Завершим нашу работу утверждением, которое приложимо ко всем четырем переводам. Бродский относился к Норвиду с особым пиететом, так как осознавал параллельность своей судьбы с судьбою польского поэта и ощущал с ним внутреннее родство. Однако это не мешало — скорее даже помогало — преобразовывать тексты Норвида в духе своей собственной поэтики. С другой стороны, работа над Норвидом была импульсом, позволившим Бродскому лучше осознать существенные для него темы. Вероятно, она явилась одной из поворотных точек в развитии русского поэта, способствуя его переходу от раннего творчества к зрелому. Детальное описание этого перехода и уточнение роли, которую Норвид в нем сыграл — дело будущих исследований.

* * *                                                           Из Норвида {25}                [Посвящение] Сперва в стекле, в смарагд обрáмленном, сверкнув, луч солнца неуверенно на лике Аталанты мраморном на сто частей распался веером, потом плющом и вазой занялся и вскоре, вспыхнув без стеснения на бархатных морщинах занавеса, упал на золото тиснения застегнутой на пряжку книги. Как девы, в гроб сойдя невинными, о дальнем грезящие миге, когда Господь, воззвав по имени, восстать им даст, она лежала, с восточной пышностию залита лучом, средь золотого жара, — готической иконы зарева подобья, с образом пресветлым и с пляской солнца в прахе смертном. Я знал: стихи, творенья гения хранит та гордая оправа, и я подумал в то мгновение: «Пусть в блеске опочит их слава Пусть автор спит. Влезать кощунственно под переплет. Там те же самые цветы и ленты спят бесчувственно. И та же полуправда… в саване». Прими, Варшава, днесь поэтому в дар книгу менее злаченую. Окровавленных пальцев метою укрась ее обложку черную. Не дева — Мать! твой герб сиреною увенчан. Океан великий я, пересекший, слышал пение твое и не забыл я лик твой! Что ж, Партенопы златовласые а также нереиды милые пусть пенят рифмы сладкогласие сбирают раковины, лилии к стопам своим с веселым гомоном и в робости трясут невольной над общей правдой с горьким голосом фиалок звонкой колокольней. К иному слух склоняет женщина — Мать, чье чело снопами повито и Польши злаками увенчано. Лишь для нее мной лира поднята. Познавши боль и радость, горнего подобье Иерусалима не презрит она звука горького, а сладостный пропустит мимо. Прими ж… Прости мой тон приподнятый. Дай камешек (на что мне лица!) ни кровью, ни слезой не политый, о юности моей столица!                                                          Из фантазии «За кулисами»                     В альбом 1 Помимо Данте, кроме Пифагора; Помимо женщин, склонных к исступленью, Когда им чрево пучит мандрагора, И я был в Лимбах… помню, к сожаленью! 2 В порядке подтвержденья или моды Томов двенадцать накатать бы кряду… Устал! Махну куда-нибудь на воды, Довольно я постранствовал по Аду! 3 Предпочитаю мыкаться в коляске, Вращать глазами, клацая зубами, Века, эпохи смешивая в тряске В мозгу, как в чаще ягоды с грибами, — 4 Быть здесь и там, сегодня, но и после, Как ниже — выше — явствует из текста; Но и не рваться из пучины вовсе, И не забыть, что посетил то место!.. 5 Как было там? Встречался ли с родными И с ближними? Что делал там так долго? Там близких нет, лишь опыты над ними, Над сердцем человеческим — и только. 6 Там чувств не видно. Только их пружины, Взаимосвязью одержимы мнимой, Подобие бессмысленной машины, Инерцией в движенье приводимой. 7 Там целей нет. Там введена в систему Бесцельность. Нет и Времени. В коросте Там циферблаты без цифири в стену Тупые заколачивают гвозди. 8 Но не событий считыватель точных, А неизбежности колючий ноготь, Переводящий стрелки их, источник Их стрекота и дребезга, должно быть. 9 Что бóльшая для вечности потеря: Минута, год ли? Вскидывая руки, Самим себе и времени не веря, Не колокол свиданья, но разлуки, 10 Они друг друга внемлют настигая, Иронии глухой не изменивши: За каждою минутою — другая, Хоть век звони, не по себе звонишь ты. 11 И вечный этот двигатель бесцельный — Трагедия без текста и актера, Отчаянья и скуки беспредельной Мелодия, взыскующая хора. 12 Он сотрясает судорогой чрево, Как океан, когда в нем первый раз мы. Но это спазмы ярости и гнева, Непониманья их причины спазмы. 13 Вот испытанье подлинное. То есть, Собой владея иль трясясь от дрожи, Ты здесь осознаешь, чего ты стоишь, И что ты есть в действительности — тоже. 14 Пристали ль имена тебе и клички, Что выдумало время — или предок, И что в тебе от моды, от привычки, И что — твое, ты видишь напоследок. 15 Как древо просмоленное, пыланьем Ты там охвачен весь, но не уверен В свободе, порождаемой сгораньем: Не будешь ли ты по ветру развеян? 16 Останется ли хаос лишь и масса Пустой золы? Иль результат конечный: Под грудой пепла — твердого алмаза Звезда, залог победы вековечной! 17 А впрочем — хватит. Разрешенье споров, Что был там, нахожу невыносимым. Качу на воды! Обалдел от сборов, И описанье Ада не по силам. 18 Да, право же, довольно! В седла вскочим. Попутчик мой — верзила конопатый, Не смыслит ни в истории, ни в прочем, Как статуя молчит, и сам — как статуй. 19 С двумя концами выберем дорогу: На север — страны, а эпохи — с юга. Граница им — пространство… ей-же Богу! А небосвод — лишь пыльная округа. вернуться