Женщина в черной кокетливой шляпке беспомощно топталась около грузовика.

   - Все сгрузили, парни? - тонким голоском крикнула она и коснулась рукой в черной перчатке алмазной серьги в ухе.

   - Все, фройляйн Рифеншталь! Порядок!

   - Отлично! - Обернулась к рослому полковнику в пилотке. - Господин штандартенфюрер, куда нести оборудование?

   - Вот сюда! - Тупорылый, как ангорский кот, офицер выкинул руку по направлению к черному домику близ крематория. - Располагайтесь!

   - А где расположиться мне?

   - Там же!

   Дамочка в шляпке сделала книксен, глянула остро, насмешливо. По тропинке пошла к дому, как который указали ей пальцем. Навстречу шла худая женщина в белой медицинской шапочке, в сером, тугом подпоясанном халате. Дама в черной шляпке быстро охватила ее глазами: ага, доктор. Женщина в белой шапочке сурово глянула на гостью: кто такая?

   Подошли ближе. Сошлись. Глаза ощупывали глаза, брови, щеки, стать.

   Женщина в медицинской шапочке хотела пройти мимо. Шляпка окликнула ее. Шляпка была очень любопытна, как и полагалось быть кинорежиссеру.

   - Добрый вечер, фройляйн... фрау...

   - Фройляйн Рифеншталь.

   Тереза Дейм повела головой вбок.

   - Фрау Дейм.

   - Я приехала сюда снимать кино. Вы здешний доктор?

   - Я помощница доктора Менгеле.

   - О, очень приятно! Вы следите за здоровьем заключенных?

   - Да. Слежу.

   Кривая улыбка Терезы Дейм о многом сказала любопытной шляпке.

   - Лени. - Лени Рифеншталь протянула руку.

   - Тереза. - Тереза Дейм руку пожала.

   Карие глаза. Голубые глаза.

   Глаза мазнули по глазам; глаза усмехнулись глазам; глаза вонзились в глаза.

   Первыми глаза отвела Тереза. Любопытная Лени не опускала взора.

   - Ну и как тут у вас?

   "Она хочет, чтобы я сказала правду?"

   - Вы приехали снимать фильм? Вот и снимайте.

   - Вы не очень-то вежливы, фройляйн Тереза.

   - Простите, если чем обидела вас.

   - Вы в курсе, что мы скоро проиграем войну?

   - Вы это серьезно?

   - Не притворяйтесь. Куда вы денете столько заключенных?

   - Это не дело врачей. Это дело коменданта лагеря.

   Шляпка дернулась, вуалька дрогнула.

   Тереза глядела строго, пристально. Попыталась улыбнуться. Не получилось.

   "Кажется, я правильно отвечаю".

   Лени осторожно коснулась пальцами в черной атласной перчатке грязно-серого рукава халата Терезы Дейм.

   - Я понимаю. Я все понимаю. Вы поможете мне в съемках?

   - Что я могу сделать для вас?

   Лени думала секунду. Вскинула голову, алмаз сверкнул в розовой мочке.

   - Все.

   Тяжелые камеры таскали с места на место. Шнуры и провода тянулись и путались, перевивались и расползались. Все было живое и хрупкое, все ломалось, взрывалось, текло, источало ненужный свет, вспыхивало, гасло, загоралось. Сюжета у фильма не было. Сценария тоже. Лени понимала: она снимает то, что завтра перестанет быть. Навсегда. Она была умненькая, черная шляпка с вуалькой: она прекрасно знала наци, она догадывалась, что, исчезая, они будут стирать память о себе и своих деяниях с лица земли. С лица старухи Европы. Поэтому Лени торопилась. Спешила. Камера сломалась? Наплевать. Тащите другую. Софит перегорел? К черту! Бегите несите два запасных! Она экипировалась так, будто бы ехала снимать фильм не про Аушвиц, а новую версию "Унесенных ветром". Она знала, есть сегодня, и завтра не будет.

   Даже для нее, любимицы наци, может не прийти завтра; и об этом тоже надо помнить.

   Умная шляпка знала гораздо больше того, что могла уместиться в легкомысленной белокурой головке под ней, под ее черным атласом и коричневым фетром. Лени Рифеншталь могла обмануть зрителей, но она не хотела обманывать себя. Это был ее шанс остаться в истории, а значит, остаться в живых. "Все забудут, - шептала она себе, показывая оператору на нужный план и щелкая пальцами: вперед, снимай! - все сожгут и развеют прах по ветру. Одно останется: наше искусство, и в нем мы оставляем мир, как он есть".

   Начальство лагеря пыталось помешать ей делать не бутафорские, а истинные и страшные съемки в бараках - она растягивала яркие губы в зазывной улыбке: что вы, уважаемый герр Хесс, мне сам Фюрер разрешил! И они не смели требовать у нее нужной бумаги, всевластной индульгенции: слишком уверенно звенел тонкий голосок, слишком насмешливо, победно глядели небесные глаза из-под черного гриба шляпки. Тереза Дейм приходила, стояла рядом с оператором. Они снимали тощих женщин в бараках. Они снимали мужчин, стоявших, дрожа, на перекличке в полосатых робах. Они снимали поганые дыры в лагерных туалетах. Они снимали бесстрастных солдат на дозорных вышках. Они снимали в операционной, где Менгеле, стаскивая с себя над раскромсанным голодным телом хирургические перчатки и швыряя холодную резину об стену, непотребно ругался и жадно курил.

   И еще они снимали потроха крематория, и рыжие, огненные зевы печей, и маленькие и большие, разной величины синие, розовые, коричневые, белые трупы, что, как кишки, перевивались в печах, посмертно и жарко обнимая друг друга.

   И Лени не плакала. Глаза ее были сухи. Что толку плакать? Если ты не угодишь, тебя завтра сунут в эту же печь. Ты только думаешь, что ты свободный художник; на деле ты слуга, и не дай Бог тебе ослушаться, перечить, дерзить. Тебе, именно тебе Фюрер приказал снять фильм об Аушвице, еще называемом Освенцим, а еще Бжезинка, черт бы побрал этих поляков с их непроизносимыми словесами. И ты должна сделать свою работу как можно лучше. Чище. Великолепнее. Ярче. Правдивее. Слышишь, ты, шляпка?!

   Для тебя накрывают столы. Для тебя детей кормят мясом и поят молоком. Для тебя широко, во весь рот, как на пляже или в парке, улыбаются несчастные еврейки, прижимая к груди узелки с тряпками, как живых младенцев. Ты знаешь: это обман. Они все притворяются. Они все врут тебе. Но ты-то себе не врешь и не врала никогда.

   После съемок Лени Рифеншталь сидела за столом в каморке Терезы Дейм, положив руки на стол и горячий выпуклый, крутой, как у бычка, лоб на руки опустив. Тереза пыталась накормить ее французским луковым супом. Тарелка дымилась. Алюминий ложки смешно отсвечивал благородным фамильным серебром. Лени сидела недвижно. Шляпка лежала рядом, на столе. Терезе казалось - Лени не дышала, так нежно, неслышно втекал воздух в ее легкие и вытекал из них вон.

   [советские войска входят в аушвиц марыся]

   Солдаты стояли и молча глядели на белокурую женщину. Она ползала у них в ногах.

   На животе -- ползала.

   Она думала: вот она смерть, и надо вымолить у этих каменных людей хоть кроху жизни, еще кроху.

   - Мили! Да-ро-ги! Просить! Просить! Я проси! То ест мой сын! Мио! Мой! Мой!

   Била себя кулаком в грудь.

   Лео качался на толстых ножках. Сосал палец. Огромными ледяными глазами глядел на страшных, громадных существ со стальными блестящими лбами и железными палками в руках.

   Я стояла в дверях. Я не падала на колени и не ползала по полу, как хозяйка. Не отрывая глаз от солдат, я медленно, медленно подняла руки.

   Рослый солдат гляделся в мои ладошки, как в зеркала. В осколки зеркал.

   Другой солдат, тот, что за его спиной стоял, сказал:

   - Гляди, Паша, как умоляет. Просит! А карапуз какой! Толстенький! Откормили.

   Солдат брезгливо сплюнул. Сдвинул каску. Лоб его потел, я поняла.

   У всех автоматы наперевес. Они глядят, а женщина ползает у их ног. Целует грязные сапоги.

   Мне хотелось крикнуть хозяйке: бросьте, встаньте! Вам все равно смерть!

   Передо мной стояли, на меня щурились из-под касок русские солдаты.

   Они нас освободили? Это правда?

   Никто нас не освобождал. Нас давно уничтожили. Мы мертвые давно.

   И лагеря смерти Аушвиц больше нет.

   Если несколько бараков. В них лежат умирающие. Есть комендатура. Там сидят и дрожат начальники. Майор Франц Краузе и капитан Франц Хосслер. Хозяйка сказала: им дан приказ всех убить. Но они смогли расстрелять в Аушвице только двести человек. Только двести.