В Германии у него тоже были случаи, еще в гимназии. Но это уж совсем смешно. Во дворах, за гаражами... Не любовь, а собачьи свадьбы.

   Быть счастливым - совсем не то, что сношаться.

   Это он понял, когда Двойра закидывала тонкие руки ему за плечи.

   Хозяйка наблюдала за ними, все прекрасно видела, что происходит. Но молчала. Кому ей было доносить?

   - Двойра, нам надо отсюда бежать.

   - Я понимаю.

   - Тебе надо. Я могу остаться.

   - Я понимаю.

   - Ты понимаешь, что я тебя бросить не смогу?! Понимаешь?!

   - Да. Я понимаю.

   Их раскрыли все равно.

   Ниточку вывел наружу болтливый шофер офицера Крюгера. "Герр Крюгер, а что герр Шпиц, как его опыты с той девчонкой?" С какой девчонкой, ты бредишь, Дитрих? Крюгер стаскивал с рук черные перчатки, разминал пальцы. "Да из Великого Оврага. Я тогда по приказу Шпица отправил ее с ефрейтором Вегелером. Сначала к ефрейтору домой, ну, вы сами понимаете, а потом он обещал отвезти ее в больницу". Крюгер слушал речь Дитриха, как Девятую симфонию Бетховена - с открытым ртом. Захлопнул рот. Швырнул перчатки на сиденье машины. Черт! Вегелер! Где он квартирует?!

   Когда около хаты затрещали моторы немецких машин, Двойра побледнела, белее простыни стала, вцепилась в локоть Гюнтера. Они оба сидели на кровати, два птенца, два ребенка. Дверь отлетела. В хату вошли два офицера и три солдата, с автоматами наперевес. Двойра и Гюнтер, как по команде, поднялись с кровати оба, не разнимая рук.

   - Ефрейтор Вегелер! - Острый глаз Крюгера все схватил сразу, цепко. - Связь с еврейской девушкой! Вы порочите нацию! Взять ее!

   Солдаты подхватили Двойру, легкую пушинку. И волосы черным кудрявым пухом разлетелись вокруг ее головы. Черным дымом.

   Гюнтер сунулся было к ней, но его невежливо, не по уставу оттолкнули, и он неловко, смешно упал на кровать, раздался лязг пружин, а Двойру в это время уже уводили - вон из комнаты, где они обнимались, где любили друг друга: да, любили, теперь он может себе это прямо, открыто сказать. Крикнуть людям в лицо. Миру.

   - Я люблю ее!

   - Стыдитесь, герр Вегелер. - Крюгер сжал тонкие губы. - Вы не можете любить еврейку! Не можете! Это исключено! Законы Рейха...

   - К черту Рейх! - крикнул Гюнтер. Его трясло; Крюгер подумал - еще миг, и он забьется в падучей. - К черту все! Оставьте ее мне!

   Двойре заломили руки за спину. Ее уже выталкивали из двери, вон на улицу. Хозяйка не выходила из своей комнатенки за печкой - прижала уши, как кошка, стащившая сметану.

   Двойра обернулась в дверях, схватилась за косяк.

   Гюнтер запомнил ее лицо.

   "Гляди. Гляди. Запоминай на всю жизнь".

   - Гюнтер!

   Он рванулся. Крюгер выставил вперед пятерню и кончиками пальцев в черной перчатке брезгливо коснулся груди Гюнтера, как если бы тот был бешеной собакой или больной лисой, и его надо было немедленно уничтожить.

   - Оставайтесь на месте, ефрейтор. Я бы мог приказать вас расстрелять. Вы допустили слабину. Вы опозорили Рейх. Но я верю в вас. Я верю, вы искупите вину. Нет?

   Гюнтер, дрожа, опустил голову. Он хотел сказать "нет", а сказал:

   - Да.

   [семейство геббельс дружба с гитлером и евой]

   Я так люблю смотреться в зеркало. Так люблю.

   У нас в доме очень много зеркал. Я должна все время видеть себя. Как я поворачиваюсь. Улыбаюсь. Какова белизна моих прекрасных плеч. Как сияют глаза. Мои глаза никогда не плачут.

   Плачут только слабодушные; а первая дама Рейха не плачет, а весело смеется.

   Ева - первая дама? Эта неудавшаяся актрисулька? Мещанка, пусть лучше сидит и лепит Адольфу липкие клецки. Я - не клецка, хоть я сама себя слепила. Я - валькирия. Я из Нибелунгов. Да, у меня был любовник-еврей; это правда; но я этой любви стыжусь, я ее больше не хочу. Мой муж Йозеф велел его расстрелять. И я об этом знала. Когда тайный приговор приводили в исполнение, я сидела перед зеркалом и улыбалась. Глядела на отборный жемчуг своих зубов. Я чищу их лучшей зубной пастой Рейха. И лучшими порошками. И полощу рот водой с черемуховым отваром. Я превосходно слежу за собой, поэтому я, родив семерых детей, такая молодая.

   Семь детей! Кто из женщин может похвастаться таким урожаем?

   Только я. Я, Магда Геббельс.

   Ну и что, что у меня девичья фамилия еврейская. Я взяла ее в честь отчима. Его уничтожили в Бухенвальде. Йозеф сам положил передо мной документ, где черным по белому стояло: Рихард Фридлендер, сожжен вместе с десятью тысячами евреев в концлагере Бухенвальд в июне 1943 года. Йозеф так смотрел мне в лицо, когда клал передо мной бумагу, пытался найти там свет сочувствия, или жалости, или слез. Я улыбалась и глядела в зеркало. Потом прикоснулась к бумаге рукой осторожно, как к ежу. А потом подняла лицо к мужу и сказала: поцелуй меня.

   Ему, Вождю, я тоже так говорила: поцелуй меня.

   Женщина всегда так говорит мужчине, под которым лежит.

   Которого - любит?

   Да, у меня дети от двух, а люблю я третьего.

   И он для меня - первый.

   И навсегда останется Первым.

   Он и так Первый; это понятно всем в Европе; понятно всем в мире.

   И это меня, Магду Геббельс, он приглашает в ресторан на Александерплатц и на тайное свидание в апартаменты фрау Зонтаг; и такие чистые, хрустящие простыни, и такое безумие тощего жаркого тела, оно бьется надо мной и подо мной. И я понимаю: это я, я женщина Фюрера, и нет больше для него женщины в мире.

   Натешившись мною, устав от сладких истязаний, он садится на край кровати, закуривает сигарету, наслаждаясь ее запретным дымом, и спрашивает меня про моих детей. И у меня такое чувство, будто это наши с ним дети. Будто бы он их зачал во мне, а не Геббельс.

   Как там твои детки, весело бормочет он, подергивая пальцами ниточку усов, затягиваясь до головокружения. Да ничего, спасибо, весело отвечаю я, поджимая под себя голые красивые ноги - в зеркале напротив я вижу, какая я красивая после любовной постели. Спасибо, прекрасно, изумительно, такие дивные малыши, они не доставляют мне никаких хлопот.

   Пепел сыплется с сигареты на ковер. А вдруг пожар? Счастье сгореть с тобой, мой Фюрер.

   Он наклоняет ко мне лицо, дышит в меня табаком. Безумие желания опять вспыхивает в его глазах, двух голубых углях. Ты хочешь? Да. Я хочу. Я хочу тебя всегда.

   Тушит сигарету в пепельнице. Облапывает меня. Я послушно раздвигаю ноги. Ты похожа на белую сладкую лягушку, шепчет он, я тебя съем. Я закидываю голову, выгибаю шею, он щекочет ее усами.

   Почему ты куришь, ты же ведь не куришь, и ты всем запретил курить.

   Я тайно курю. Когда никто не видит. Я и тебя вдыхаю, как табак. Раньше я мог выкурить сто сигарет в день. Голодал, а курево покупал. Я был молод и глуп.

   А твоя Ева курит, я знаю.

   Знай на здоровье. Мне все равно, что делает Ева. Я на ней никогда не женюсь. И она никогда не родит мне детей.

   Она делает аборты? Да, делает. И еще много сделает. Она всегда хочет быть готовенькой и свеженькой, беломясая курочка. Совершенно верно.

   Я так хочу спросить: почему ты не бросишь Еву ради меня? И я знаю, что он ответит: брось сначала ради меня своего Йозефа и своих малышей.

   И, выгибаясь и извиваясь под ним, падая вместе с ним с кровати на ковер, крутясь и катаясь, кусая и царапая его, выстанывая такую муку и такую радость, что не знают и никогда не узнают никакие женщины в мире, я кричу ему в волосатое ухо: я! Хочу! Родить! Тебе! Ребенка! Хочу! Хочу!

   Он зажимает мне орущий рот рукой.

   Это будет наш сын! Наш! И он будет велик, как ты! И Германия...

   Он резко, больно бьет меня по щеке. И тут же содрогается весь, от затылка до пят, и я держу его, тяжелого, на себе - так река из последних сил держит на себе тяжелую тонущую баржу.

   Громадное венецианское зеркало фрау Зонтаг отражает одно бело-смуглое, дрожащее, потное чудовище о двух спинах, о двух задницах и четырех руках.