Я благодарю Бога за каждый день. Хочу жить долго. Но как Бог даст. Никто из нас не знает, когда уйдет. Вот о вас беспокоюсь: как вы там одна? Вы хоть кошечку заведите себе. Будете сидеть в кресле, гладить бархатную кошечку и тихо плакать. Я часто подхожу к рисункам Ники, прикасаюсь к ним, глажу рамку, как гладила бы Никины волосы. Муж позолотил рамки, теперь рисунки как будто в нарядном платье. Я смотрю на войну на рисунках и все думаю: Ника умела летать по временам, ей это было дано. А нам - не дано.

   Целую вас крепко-крепко, моя дорогая тетя Ажыкмаа. Я очень люблю вас и буду любить всегда. Не забывайте меня. Всегда ваша Лена.

   [италия кафе сын ивана]

   - Мне, пожалуйста... э-э-э, как это по-английски... черт!.. вэн, вина немного!

   За ресторанным столиком, на ярком и жарком солнце, в кафе, на открытой веранде, в виду шумной улицы и бегущих мимо римлян, русский, не знающий итальянского языка, на пальцах показывал официантке, сколько же все-таки вина ему принести: столько или вот столько.

   - Вот столько? - Официантка показывала пальцами размер длинного бокала. - Что господин желает? Бароло? Барбареско? Вальполичеллу? Речотто? А может, кьянти Брунелло ди Монтальчино?

   Русский сжал кулак, изображая невероятную крепость напитка.

   Официантка откинула голову с тяжелым черным пучком и расхохоталась:

   - А, граппу! Так бы сразу и сказали!

   Русский беспомощно развел руками. Засмеялся.

   Так смеялись оба, заказчик и обслуга, и посетители кафе на них оглядывались.

   Русского звали Юрий Макаров, и он приехал из СССР в Италию поснимать на хороший фотоаппарат страну, людей и великие произведения искусства. Юрий работал фотографом в маленьком городишке Козьмодемьянске, а об Италии много читал книжек и глядел альбомов; и вот однажды сказал жене: я буду не я, а в Италию съезжу! Возьму и съезжу, и баста!

   Жена Рая не знала, что "баста" - итальянское слово. Да и сам Юрий не знал.

   Однако слово оказалось волшебным: и денег всего за год удалось накопить, и путевки в иные страны подешевели.

   - Граппа? Красиво звучит, черт побери! Давай, тащи граппу!

   Закивал согласно. Черноволосая официантка все так же смеялась, записывала в блокнотик заказ. Смуглая грудь поднималась в овальном вырезе платья, и Юрий косился на этот вырез, глаза сами туда так и ныряли. "Каково снять девчонку голой в постели? Порнография. В Союзе посадят. И не пикнут. А Рая узнает?".

   Туристы, вся его группа, сидели за другими столиками, между столами сновал гид, вскрикивал, руками махал, мешая итальянские и русские слова.

   Юрий оглядывался по сторонам. Узкие, с чувашским прищуром, хитрые веселые глаза все впитывали, запоминали. Он был сам себе фотоаппарат. Настоящий фотоаппарат висел у него на груди, на ремешке. Светло-желтые, цвета соломы, волосы поднимал легкий теплый ветер -- столики кафе стояли под широченным полосатым тентом, и можно не бояться, что голову напечет. Официантка уже несла на подносе бутылку граппы, огромную пиццу и похожий на огурец зеленый бокал.

   - Может, воды желаете? - спросила весело.

   Юрий пожал плечами, улыбнулся. У него не хватало трех верхних зубов. Время съело. А к зубному недосуг сходить. Да и страшное это кресло. Пытают тебя сверлом, не зуб, а мозги дырявят.

   Ушла красивая девушка, вильнув задом, махнув короткой юбчонкой. Юрий проводил ее глазами и принялся за пиццу. То ли нож попался тупой, то ли вилку плохо упирал в тарелку, да выскользнула пицца из-под руки, как скользкая живая рыба, и полетела -- вбок и вверх, и шлепнулась, подлая, прямо на грудь женщине за соседним столиком!

   Юрий встал из-за стола, краснее красного перца.

   Руку к груди прижал.

   - Извините меня, простите великодушно...

   "Что бормочешь, дурак, тут же никто русского не знает, болтай не болтай. Ох, теперь придется заплатить ей! Штраф какой-нибудь. Ведь такое красивое платье даме попортил, рукосуй. Тебе бы не по Италиям ездить, а в хлеву коровьем навоз нюхать".

   Дама сидела растерянно, по белому летнему платью ползла вниз томатная паста, сползали кусочки помидоров и расплавленный в печи сыр, и белая, почти свадебная ткань впитывала красный соус и оливковое масло. Живая пицца, подумал тоскливо Юрий, вот бы снять. Но тогда уж точно на него в итальянский суд подадут.

   Дама услышала его голос. Его речь. Обернулась. Вскинула голову настороженно, испуганно. Вытянула шею. Вот-вот вспорхнет, улетит, белая птица. Вокруг ее головы вилась седая, серебряная коса, вкрадчиво обкручивала лоб, заворачивалась за ухо с пронзительно сверкающей алмазной сережкой.

   - Господи, - сказала седая дама по-русски. - Господи!

   Ее смуглая сухопарая рука поймала падающую с подола пиццу и нервно, крепко сжала, смяла. Раздавленные томаты поползли между пальцев.

   - Русская, - сказал Юрий и шагнул вперед. - Ой, да что же это я наделал!

   Одним шагом допрыгнул до стола дамы. Встал на колени перед ней. Фотоаппарат мотался на груди, мешал собирать у нее с колен несчастное кушанье. Футляр в соусе извозился.

   - Встаньте, - сказала серебряная дама тихо, - встаньте скорее. Вы русский турист? Вы надолго в Риме?

   - Простите...

   - Бросьте! Я рассержусь! Все чепуха. Ждите меня здесь!

   Она встала, высокая, гордая, выше его ростом, и, не качаясь на высоких каблуках, твердым, почти строевым шагом прошла к двери кафе и вошла внутрь. В туалет, догадался Юрий и стал ждать. Скоро явилась: все платье мокрое, но чистое, и когда, и чем успела отстирать? Смеялась.

   - Ну все, я как из моря! Как на пляже! Точно?

   Он старался хохотать вместе с ней, хоть краска стыда со щек не сходила.

   - Точно!

   Вместе смеялись, хорошо, весело.

   Дама, превратившись в девчонку, схватила его за руку.

   - Откуда вы приехали? Из Москвы?

   - Нет, не из Москвы! Из... Козьмодемьянска... это, знаете, на Волге...

   Застыдился своего маленького, затерянного в лугах и полях городочка.

   - Все равно! - Она сжимала его руку. - Расскажите про Россию!

   - Про Советский Союз?

   - Про Советский Союз!

   - Попробую...

   - Там у вас сейчас большие перемены! Горбачев хочет все изменить! Чтобы больше было свободы!

   - Да. Чтобы больше было свободы.

   Он больше не знал, что сказать. Сидел напротив нее за ее столиком. Тоскливо покосился на бутылку граппы -- на своем столе.

   - Можно, я нам сюда выпивку возьму? Я заказал, вон принесли.

   - Конечно!

   Она улыбалась белыми, ровными зубами, алмазы в мочках резали сияньем воздух. Солнце палило. Машины шуршали по асфальту, гудели. Туристы из его группы осуждающе глядели на него, болтающего с незнакомой женщиной. Гид, из-за чужих голов, одобрительно помахал ему рукой: давай, брат, не теряйся! Он цапнул со стола граппу и зеленый бокал и опять присел к ней, на плетеный соломенный стульчик, поближе.

   Разлил граппу по бокалам. Глянул на седовласую. Ее лицо внезапно сделалось чудесно молодым, ярким, розовели щеки, и морщин вроде было уже не так много. Он склонил набок голову, она ощупывала глазами его загорелое раскосое лицо.

   - А вы нерусский.

   - Нет, русский.

   - Ну что вы мне говорите!

   - У меня бабушка чувашка.

   - Вот это ближе к истине.

   - А вы... здесь живете?

   Она продела ножку бокала сквозь пальцы, баюкала бокал в ладони.

   - Нет. В Америке. Я прилетела в Италию в гости.

   - А! А я думал, вы туристка, как и я же!

   - У меня здесь похоронена подруга. Даже и не подруга, а... - Она задумалась. Грела ладонью граппу в бокале. - Не знаю, как вам объяснить.

   - Не объясняйте, - он махнул рукой, - если не надо, то не надо.

   - Сначала я у нее была служанкой, а потом... Я, знаете... Это как-то сразу трудно... Но тогда вы ничего не поймете, если я... Я была в лагере. Ну, в концлагере. В Аушвице.