КОНЕЦ

Смерть Кухулина

1939

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Кухулин.

Эйтне Ингуба.

Айфе.

Эмер.

Морригу, богиня войны.

Старик.

Слепец.

Слуга.

Певец, Флейтист, Барабанщик.

Сцена. Пустые подмостки без примет какого-то определенного времени. Очень СТАРЫЙ ЧЕЛОВЕК кажется неким мифологическим явлением.

СТАРИК. Меня попросили написать пьесу под названием «Смерть Кухулина», последнюю в серии пьес о его жизни и смерти. Попросили же меня, потому что я допотопный старик и сделан из того же немодного романтического материала, что и эта пьеса. Стар я так, что давно забыл имена отца и матери, если только я в самом деле не сын Тальма, как мне нравится думать. Тальма тоже был стариком, друзья и приятели которого все еще читали Вергилия и Гомера. Когда мне сказали, будто я могу говорить, что мне вздумается, я написал на газетном клочке пару основных положений. Меня бы устроила аудитория в пятьдесят или сто человек, но если вас больше, то прошу не шаркать ногами и не переговариваться, когда актеры будут произносить свои реплики. Так как я писал пьесу для людей, которые мне приятны, уверен, что в наш продажный век таких не может быть больше, чем было на первом представлении «Комуса» Мильтона. Мои зрители наверняка знают старые сказания и пьесы мистера Йейтса на их сюжеты, ведь у этих людей, как бы ни были они бедны, есть свои библиотеки. Если же сегодня пришло больше ста человек, то среди них обязательно найдутся люди, образовывавшие себя в разных книжных и им подобных сообществах, то есть лжеученые, воры-карманники, самонадеянные твари.

Почему карманники? Я объясню, вы поймете.

За сценой слышатся барабан и флейта, потом опять наступает тишина.

Наши музыканты. Я попросил их подать мне знак, если очень разволнуюсь. Доживите до моих лет и тоже станете не в меру чувствительными. Сегодня вечером вы еще услышите их. Наших певца, флейтиста и барабанщика. Они играли и пели на улицах; там я нашел их, всех по отдельности, и теперь буду учить, если не умру, музыке бродяг, то есть музыке Гомера. Обещаю вам и танец. Это мне захотелось ввести танец, потому что, если нет слов, то нельзя ничего испортить. Так как должна танцевать Эмер, то должны быть отрубленные головы – я стар и не могу изменить мифологии – должны быть отрубленные головы, перед которыми она будет танцевать. Поначалу мне пришло на ум вырезать деревянные головы, но потом, нет, чтобы она танцевала правильно, лучше всяких голов будут крашеные деревяшки в виде параллелограммов. Однако в тупик меня поставила другая проблема, как найти хорошую танцовщицу; одну такую я знал, но ее больше нет; а ведь это должна быть трагикомическая танцовщица, трагическая танцовщица, потому что ее рвут на части любовь и ненависть, жизнь и смерть. Три раза я плевался.

Плевался на балерин Дега. Плевался на их короткие туловища, на их скованность, на их пальчики, на которых они крутятся, как волчки, но больше всего на их лица, как у горничных в отелях. Пусть бы на них вовсе не было отпечатка времени, пусть бы они были, как Рамзес Великий, но только не горничными, не служанкой с ее обычной историей. Я плевался! Плевался! Плевался!

Сцена темнеет. Занавес падает. Начинают играть флейта и барабан и играют до тех пор, пока занавес не поднимается над пустой сценой. Проходит полминуты, и появляется Эйтне Ингуба.

ЭЙТНЕ.

Где Кухулин?

Из глубины сцены появляется Кухулин.

К тебе я от Эмер.Твоя жена меня к тебе прислала,Чтоб ты забыл о лени, ибо Медб,С собою взяв из Коннахта злодеев,Амбары и дома жжет в Эмайн Маха:Твой дом в Муиртемне уже сгорел.Не думай о причинах этих бед,Скачи на битву, смерти не страшась.Готова сцена, выход за тобой.

КУХУЛИН.

Ты опоздала с вестью. Я все знаю, Уже послал гонца собрать людей,Вот жду его. А что там у тебя?

ЭЙТНЕ.

Где? Ничего.

КУХУЛИН.

Да у тебя в руке.

ЭЙТНЕ.

Нет.

КУХУЛИН.

Нет? А что тогда в руке ты держишь?

ЭЙТНЕ.

Ах, это! Как оно ко мне попало?Я прямо от Эмер. Мы встретились.Поговорили.

КУХУЛИН.

От Эмер письмо.В нем о другом. Промедлить, верно, долженДо завтра я. На сей раз ждет меняБеда, из коей мне живым не выйти.Наутро ж Конал Кернах будет тутС великим воинством.

ЭЙТНЕ.

Не понимаю.Кто и зачем письмо вложил мне в руку?

КУХУЛИН.

Что ж понимать? Я до утра промедлитьТут должен; а тебя прислали, чтобМеня тут задержать. Да нет, не бойся,Написано здесь так. Мне ж по душе,Как сказано тобой, скакать на битву.Немного нас тут, но мы все едины.Победа не всегда бывает легкой.

Входит Морригу и становится между ними.

ЭЙТНЕ.

Скажи, кто между нами встал сейчас?Не видно никого.

КУХУЛИН.

Нет никого.

ЭЙТНЕ.

Кто с птичьей головою из богов?

КУХУЛИН.

Ну, голова воронья у Морригу.

ЭЙТНЕ (изумленно).

Богиня войн Морригу между намиИ черным трогает крылом плечоМое.

Морригу уходит.

Медб на меня наслала сон.Когда юнцом ты, Кухулин, с ней спал,Красива Медб была, как птичка, ноПотом другою стала, глаз во лбуУ ней.

КУХУЛИН.

У ней во лбу сверкает глаз?И у нее воронья голова?Но в той, что в рот тебе слова вложила,Не видел я уродства никакого.Ты не придумала? Ищи себеТого, кто помоложе. Или правда,Что, испугавшись, ты сама решилаМеня на смерть послать своим умом?В волненье ж ты забыла о письме,Что у тебя в руке.