6 Канцеляриста. Вместо ожидаемого «кавалериста».

10 лес… дров. «Чем дальше в лес — тем больше дров», — говорит русская пословица, глупая, как все пословицы вообще, но в этой строке бьющая прямо в цель. Пушкин подчеркивает грубую вульгарность провинциальных балов.

XLIV

   Буяновъ, братецъ мой задорный,    Къ герою нашему подвелъ    Татьяну съ Ольгою: проворный  4 Онѣгинъ съ Ольгою пошелъ;    Ведетъ ее, скользя небрежно,    И, наклонясь, ей шепчетъ нѣжно    Какой-то пошлый мадригалъ,  8 И руку жметъ — и запылалъ    Въ ея лицѣ самолюбивомъ    Румянецъ ярче. Ленскій мой    Все видѣлъ: вспыхнулъ, самъ не свой; 12 Въ негодованіи ревнивомъ    Поэтъ конца мазурки ждетъ    И въ котильонъ ее зоветъ.

1 См. XXVI, 9–11 и коммент. к ней.

3 проворный. Следует отметить, как удачно слово «проворно», завершающее строку 1 строфы XV, повторяется, словно эхо, здесь.

9–10 В небольшом, написанном в Кишиневе, стихотворении «Гречанке» (Калипсо Полихрони, которая, как говорили, была любовницей Байрона) Пушкин в 1822 г. употребил сходную интонацию:

Невольный трепет возникал В твоей груди самолюбивой, И ты, склонясь к его плечу… Нет, нет, мой друг, мечты ревнивой Питать я пламя не хочу.

XLV

   Но ей не льзя. Не льзя? Но что же?    Да Ольга слово ужъ дала    Онѣгину. О, Боже, Боже!  4 Что слышитъ онъ? Она могла...    Возможно ль? Чуть лишь изъ пеленокъ,    Кокетка, вѣтренный ребенокъ!    Ужъ хитрость вѣдаетъ она,  8 Ужъ измѣнять научена!    Не въ силахъ Ленскій снесть удара;    Проказы женскія кляня,    Выходитъ, требуетъ коня 12 И скачетъ. Пистолетовъ пара,    Двѣ пули — больше ничего —    Вдругъ разрѣшатъ судьбу его.

Любопытно выяснить, что делал настоящий Байрон в то время, когда образ, созданный Пушкиным, танцевал, мечтал, умирал:

12 янв. 1821 г. (ст. ст.) (24 янв. нов. ст.), когда Ленский на северо-западе России шел на свой последний бал, Байрон в Равенне (Италия) записал в дневнике: «…встретил несколько масок на Корсо… — они пляшут, поют и веселятся, „ибо завтра могут умереть“».

На следующий вечер, 13 янв. (25 янв. нов. ст.), когда Ленский сочинял свою последнюю элегию, Байрон записал: «Еще один день миновал… но „что лучше, жизнь или смерть, ведомо одним лишь богам“, как сказал Сократ своим судьям…».

А 14 янв. (26 янв. нов. ст.), в день, когда состоялась дуэль между Ленским и Онегиным, Байрон сделал краткую запись: «Ездил верхом — стрелял из пистолетов — и притом удачно».

Это, по-видимому, останется классическим примером того, как жизнь подыгрывает искусству.

11 требует коня. Я бы понял это как «требует своего коня», «приказывает вывести своего коня», если бы не более вероятное обстоятельство, что Ленский и Онегин приехали на званый вечер в онегинских санях, и сейчас Ленский должен одолжить жеребца из конюшни Лариных.

14 В отдельном издании Четвертой и Пятой глав 1828 г. напечатано:

Как раз решат судьбу его.

Но, чтобы избежать слияния «как» со следующим словом «разрешат», («как раз»), Пушкин в списке ошибок, приложенном два месяца спустя к главе Шестой, изменил строку:

Вдруг разрешат судьбу его.

Глава Шестая

Эпиграф

La sotto giorni nubilosi e brevi Nasce una gente a cui l'morir non dole. Petr.

Отрывочное цитирование фрагмента из канцоны XXVIII Петрарки (строки 49 и 51) «На жизнь Лауры», начинающегося со слов «О, ожидаемая на небе блаженная и прекрасная». Вместе с опущенной Пушкиным строкой 50 отрывок читается:

Là sotto i giorni nubilosi e brevi, Nemica naturalmente di pace, Nasce una gente, a cui'l morir non dole. <Там под туманными и короткими днями, Чуждое по своей природе миролюбию, Родится племя, которому не больно умирать>.

I

   Замѣтивъ, что Владиміръ скрылся,    Онѣгинъ, скукой вновь гонимъ,    Близъ Ольги въ думу погрузился,  4 Довольный мщеніемъ своимъ.    За нимъ и Олинька зѣвала,    Глазами Ленскаго искала,    И безконечный котильонъ  8 Ее томилъ, какъ тяжкій сонъ.    Но конченъ онъ. Идутъ за ужинъ.    Постели стелютъ; для гостей    Ночлегъ отводятъ отъ сѣней 12 До самой дѣвичьи. Всѣмъ нуженъ    Покойный сонъ. Онѣгинъ мой    Одинъ уѣхалъ спать домой.

10–12 Ср.: Роберт Лайелл, «Нравы русских и подробная история Москвы» (Лондон, 1823), с. LIII–LIV, LVII:

«Мадам [Полторацкая], мать джентльмена, которого я сопровождал, устраивала „fête“ <„торжество“>… в воскресенье, следующее за нашим прибытием в это поместье [Грузино, возле Торжка]. То и дело в течение всей субботы прибывали экипажи со знатными гостями… Хотя дом мадам [Полторацкой] был внушительных размеров, я удивлялся, где все эти гости, примерно пятьдесят особ, найдут себе комнаты для ночлега… Вечерними развлечениями были беседа и карты, и в 11 часов сервировали изысканный ужин, по завершении которого мое внимание привлекло зрелище суматохи и последовавшего беспорядка. Столовая, гостиная, зал, все подходящие помещения, в которых мы провели вечер, были превращены в спальни… Количество кроватей… [оказалось] недостаточным… множество постелей было немедленно устроено на полу, некоторые на креслах…

На следующий день я посетил „с утренним визитом около одиннадцати часов“, один из домов, где разместились несколько знакомых мне мужчин… Зал и гостиная превратились буквально в казармы: софы, диваны и кресла были сдвинуты вместе и покрыты постелями — а их утомленные или ленивые обитатели… полдесятка дворян… [в одном таком пристанище], завернувшись в роскошные шелковые длинные ночные рубахи, лежали или сидели в кроватях, пили кофе, чай или курили табак в атмосфере зловония и в окружении ночных горшков и неопрятного тряпья, образуя необычайно пестрое сообщество».

вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться