Адель сдала документы на лечебный факультет и списала с доски объявлений расписание экзаменов. Конкурс считался небольшим – всего четыре человека на место. Тем не менее, чем дольше она ходила на подготовительные занятия при институте, тем больше в её душу вкрадывалось сомнение о правильности выбора города, который она должна была осчастливить своим пребыванием.

Это был небольшой Краевой центр, где всё руководство Края было давно и тесно знакомо друг с другом не хуже, чем тётя Тина из их двора с родственниками свой новой невестки. Мединститут считался самым престижным вузом в городе, поэтому был давней вотчиной детей Краевого руководства. Она не раз и не два слышала, как разговаривали другие абитуриенты, давно знакомые друг с другом то по пионерским лагерям «Орлёнок» и «Артек», то по школе, то по комсомольским слётам:

– У тебя аттестат сколько баллов?

– У меня «золотая медаль»!

С «золотой медалью» сдавали только один экзамен. Если получаешь «высший балл» – ты зачислен, нет – просто сдаёшь дальше.

– У меня пятибалльный аттестат!

– Я по брони!

– Я с подготовительного отделения!

– У меня лимит после армии.

– У него родители оба в институте работают.

– Его папа проректор.

– Её бабушка – основательница стоматологического факультета в институте.

– Его родители – врачи и оба этот институт закончили.

– Её родители работают в райкоме.

У мальчиков свой конкурс. Они почти все пройдут!

А ещё спрашивали, есть ли прописка? Если была прописка в этом Краевом центре или по Краю, то, конечно, предпочтение отдавалось абитуриентам, которые по окончанию учёбы вернуться врачами в родной колхоз. На оставшиеся после «по брони», «по направлению», «с медалью» места зачислялись поступающие с местной пропиской.

«Кому я тут нужна?! – с горечью понимала Адель, глядя на нарядных, стройных девушек с распущенными по плечам русыми волосами. – Ни прописки у меня, ни лимита, ни папы – профессора, ни мамы – врача, ни „золотой медали“! Но мама говорит, что я „обязана быть лучше всех!“ „Ты должна быть ведущая“! „Ты должна быть блестящая!“». «Вот и блести теперь себе сколько влезет, как засохшая сопля на горячем бетоне на фоне всех этих красавиц!» – сострил внутренний голос, и, не дожидаясь ответа, отключился.

Однако самым большим испытанием оказались вовсе не вступительные экзамены, до них ещё надо было дожить, а медосмотр перед ними. Все, все, все, кто сдавал документы в институт, должен был пройти медосмотр. Впускали в учебную комнату на кафедре физкультуры по двенадцать человек. Осматривали в одних трусах, так сказать, внешние данные мальчиков, потом девочек. Потом опять мальчиков, и опять девочек.

В раздевалке стройные, загорелые девчонки, все как с конкурса красоты, старались делать вид, что каждая занята только собой. У них не было волос ни на руках, ни на ногах. Только золотистый пух и бронзовая, гладкая кожа. Тем не менее, Аделаида ловила на себе косые и как бы «случайные» взгляды. Она совершенно не обижалась, потому как и за всю жизнь успела к ним привыкнуть и понимала, что они скорее всего никогда не видели такой длиной и дурацкой юбки, как у неё, и уж тем более такого, как под этой длинной юбкой. Они, все двенадцать девушек, вместе вошли в «учебку». Медкомиссия, состоявшая из преподавателей и врачей обоего пола, долго и внимательно рассматривала каждую, о чём-то перешёптываясь между собой, предлагала девчонкам поднять высоко руки, нагнуться, не сгибая колен, и достать ладонями до пола, чтоб убедиться в «подвижности их суставов». Тут уж был разгул зрелищ! От Адель взгляд не могла оторвать не только медкомиссия! Девчонки, совершенно забыв о том, что они тоже голые, с живейшим любопытством вперивались в неё взглядами, забывая о приличиях. Странно, что никого не позвали с соседней кафедры, благо рядом их было несколько! Адель же, ничего не видя от стыда и напряжения, показывая поистине чудеса циркового искусства и гибкости, достала головой до колен и вообще чуть не грохнулась на прямой шпагат. Она выскочила с медкомиссии первая, и потом ей всё время казалось, что на вступительных экзаменах все смотрят на неё и перемигиваются.

На первом же экзамене по биологии она получила «три». Как раз биологию Адель и знала лучше других предметов. Они с папой в тот же вечер с «переговорного пункта» позвонили домой маме из пропахшей потом кабинки с телефонным автоматом. Мама односложно отвечала: «Понятно! Понятно!» и громко дышала в трубку, что говорило о крайней степени её «разнервирования». Чего собственно маме было «понятно» Адель не знала. Если с биологией всё вышло так, то дальше можно было вообще не продолжать. Но папа даже не заикался о поездке домой, а она сама никогда бы не посмела сказать, что дальше сдавать просто не имеет смысла! И к тому же: как бы она досрочно вернулась в Город, если все знают, что вступительные экзамены заканчиваются пятнадцатого августа! Это какое ж будет для мамы позорище, даже не позорище, а гибель мировых цивилизаций, когда все решат, что она «срезалась», а вовсе не «не прошла по конкурсу»! Кому потом докажешь, что не хватило «полбалла»?!

Паступиш – не паступиш – рол нэ играет! – сказал папа. – Нэт, играет, канешна, но во-первих ти абязана паступит что би нэ стала! Во-вторих – всё равно читай! Нэ сечас, на другой год нада! Всё равно будэш паступат, пака нэ паступиш!

Было, конечно, обидно до безобразия! Если б она получила «трояк» по химии – не так неприятно, но биологию она очень любила, читала с удовольствием и заслуживала гораздо лучшей оценки! «Ничего! – старалась успокоить себя Адель. – Приеду домой, подготовлюсь получше и обязательно сдам! Конечно, всё будет хорошо! И Гадким Утёнком я тоже скоро перестану быть! Уже мало осталось!» – тут она снова вспомнила про медосмотр, и от перенесённого ужаса и стыда кровь снова прилила к её лицу. «А чего бы мне прямо сейчас и прямо здесь не сесть на диету?! Разве я действительно „вытянусь“, как обещала мама? А если не „вытянусь“, что ж мне теперь всю жизнь так жить?! Может, надо перестать есть? – её вдруг осенило. – С поступлением дела идут туго, можно сказать – очень туго. Короче – никак. Чего бы мне не заняться и чем-нибудь другим? Чем-нибудь полезным. Фрукт же сказал, что надо садиться на диету, когда сама того захочешь! Не ради кого, или чего, а только ради себя! Вот и замечательно – приеду в Город красивая, похудевшая и никто меня не узнает!» Эта мысль так обрадовала Адель, что она почти не переживала по-поводу следующей «тройки» уже по физике. Звонить маме, чтоб опять слышать в трубке её перемежающееся с сопением «Поняно! Понятно!» она не пошла, сказала, что у неё болит голова, и папа сходил один. Вернулся он с лицом, какое бывает у клиента с удалёнными без анестезии двумя зубами одномоментно. Да и папин военизированный марш-бросок за место под солнцем, к сожалению, подходил к концу. Оставались вполне реальные десять дней, за которые можно было если не поступить в Мединститут, то хотя бы похудеть, пока рядом нет мамы!

В тот же день Адель взвесилась за одиннадцать копеек на докторских весах с гирьками прямо у входа в парк. В очередной раз подивившись на чудеса в решете, она с восторгом взяла четыре копейки сдачи двумя чёрными «двухкопеечными», о существовании которых никогда не подозревала. У них в Городе самой мелкой монеткой были медные пять копеек, и в магазинах все цены округлялись до пятёрки, или нуля, то есть – двадцать две копейки – это двадцать пять, тридцать восемь – это сорок. А тут ей вернули две маленькие монетки, не делая вида «я ищу, но сдачи нет» в надежде, что клиенту надоест ждать и он уйдёт.

Сесть на диету оказалось совсем не сложно! Аделаида имела кое-какие понятия о подсчёте ежедневно потребляемых калорий. Они с папой продолжали делать горкой салаты из помидор на обед и нарезать хлеб толстыми ломтями. Зная, что папа примет в штыки её идеи, Адель решила не делать заявлений и докладов, а просто, кушая помидоры, перестать есть хлеб. Или есть, но мало. Иногда они ели в «Кулинарии». Оказывается, бывает и такое! У них бы в Городе предпочли умереть с голоду, чем войти в столовую. Общепит – это позор! «Что, в семье нет женщин, которые готовят?! И что это за семья?! Нормальная девочка, если даже она – студентка, должна готовить сама!» Хотя мужская половина Города оч-ч-чень уважала всякого рода рестораны, «хинкальные», «хашные» и надиралась там до полнейшего изнеможения. Но женщина, если она не «испорченная» или не «гулящая», порог ресторана перешагнуть просто не имеет права! Во-первых – значит, она не умеет готовить сама, раз пришла в ресторан. Во-вторых – значит, она не местная и поэтому. дело чести за ней «приударить». В-третьих – «леди» в заведении общепита может стать яблоком раздора между мужчинами! Потому что они будут «выпимши», то есть теряют контроль над собой. Как будто если они не «выпимши», то конролируют себя. Ха-ха! А так вообще может дойти и до смертоубийства!