Мы нарядились и пошли в Krasnopolsky. Этот кабак был во всех путеводителях по Копенгагену. Ровно напротив – Texas, где ходил ковбой между столиков и наливал какую-то сивуху в шоты бесплатно. Сначала мы пошли туда, приняли для храбрости. И когда Паша уже начал, теряя стыд, стрелять у посетителей сигареты на чистом русском, поняли, что пора. Войдя в мажорский «Краснопольский», я совсем потерялась. Мы сели кучкой, и Ритка показала нам мастер-класс. Единственное, что я усвоила из него, это возможность познакомиться, попросив прикурить. Тренированная Ритка сразу взялась за дело. И уже через пять минут сидела и с будничным лицом болтала за стойкой с парой симпатичных блондинов. Я явно проигрывала. Саша и Паша не торопились, внимательно оглядывая зал в поисках симпатичных девушек, капризничали. Саша попросил меня отойти немного подальше, чтобы не смущать. Я перешла на другой конец длинной стойки и попросила прикурить, но почему-то у бармена. Выкурила две, одну от одной. И решила уйти. На улице сразу стало легче. Вскоре выбежала Ритка. Она тоже заскучала. «Разве это съем! Это – обычный кабак, – сказала она с прищуром опытного лоцмана. – Пойдем, я покажу тебе место, где настоящий съем!» Я покорно потрусила за ней. Идти пришлось совсем недалеко. Запотевшая стеклянная дверь не открывалась, как будто ее приперли спинами. Со второй попытки мы ввалились под свист и улюлюканье молодых людей, которые придерживали ее изнутри. Баловались. Пока мы падали, они оглядели нас в деталях. «Улыбайся, Лола!» – сквозь зубы посоветовала подруга. Я не стала. Гопота – она и в Африке гопота. Мы прошли в зал. На столе лежала полураздетая пара и целовалась. В темных нишах кто-то копошился. Мы, не снимая пальто, прочесали местность. Я быстро усвоила, что такое съем, и попросилась домой. Выйти было непросто. Все та же встречающая компания на дверях что-то требовала от нас пьяными голосами. «Ай донт спик дэниш», – сказала я громки и сухо. С чудовищным русским акцентом, убивающим либидо. Мы вышли. Вернулись в «Краснопольский». У Саши и Паши, у каждого, сидело по телочке на каждом колене. Упражнение им давалось явно проще, чем мне. Я мрачно села в углу и тут же имела честь познакомиться с молодым непальцем, студентом Копенгагенского универститета, поклонником Нострадамуса. Он так был им увлечен, что даже сделал мне пару предсказаний типа: в твоей жизни много трудностей, но все закончится хорошо! Беседа продолжалась недолго. Когда обсудили духовность, он завел пластинку, на тему: «К сожалению, всем нужны деньги, чтобы есть, чтобы купить что-то, например вот эти ботинки…» И он продемонстрировал мне дорогой кожаный образец. Меня зарубило. Я взялась спорить из принципа, что можно жить и без денег. А ботинки, если нужно, можно украсть. Но… анархисты собирались в другом клубе. Непалец в ужасе отшатнулся и стал рассказывать мне о карме. Я заскучала. Пользуясь тем, что и Саша и Паша обычно ночуют у меня, а с девицами они еще не успели договориться, я подняла взвод на построение. Не знаю, на что они рассчитывали. Без крыши над головой и без языка. Только на чудо или любовь с первого взгляда. Никогда не могла понять, как люди творят с собой такое по доброй воле? Натужное общение ради перспективы переспать? Какой-то сбой программы…«Все! Я иду домой!» Мальчики, ворча, поплелись сзади. Я умею испортить праздник, если что.

Глава 24

Работа для иностранцев. Ослепленные гуманизмом. Это. Датские гопники и русские скинхеды. Галатея на работе.

Идеология всегда прикрывает отсутствие реального смысла. Поднимает боевой дух, романтизирует ваши дыры в карманах или трудные времена. Так, конечно, жить веселее, но не нужно себя обманывать. Вся эта романтика анархизма, сквотов, автостопа и осознанного минимализма греет душу, но не спасает от морозов.

Я могла бы пойти мыть посуду в кабак. Но никто не брал. Я не говорила по-датски. Обычно хозяева извинялись очень искренне. А на некоторых барах висели объявления: работа только для датчан. С иностранцами геморрой: разрешений на работу нет ни у кого, язык не знают, зато шуточки неадекватные выкидывают через раз. Одну украинку уволили из кафе, и она, уходя, перебила им всю посуду. Она нелегально работала, поэтому хозяин кафе даже в полицию заявить не смог. Разве датчанке такое пришло бы в голову? Я еще тогда и знать не знала, что такое национализм и чем он отличается от нацизма. Меня искренне, наивно возмущали такие приоритеты. Есть документальные фотографии, как во времена нацизма немецких блондинистых деток в больничках подвергали UV облучению, если у них начинали темнеть волосы. Мои темные волосы (мои-то темно-русые!) были определенной экзотикой, на меня оглядывались. Я даже начала носить кепку, чтобы не слишком светить свои темные кудряшки. Пару раз я пыталась убедить людей, что отлично буду мыть посуду (or whatever) без знания датского. И выучу его потом, обязательно! Они почему-то не верили… Бросали телефонные трубки и захлопывали дверь перед носом. Потом я поняла, что они были правы. Посуду русские мыли плохо. А вот воровали хорошо.

Это – в столице, в социальных учреждениях, в арт-кругах было модно… Но простые люди, не испорченные интеллектом, не были рады чужакам. От них были вполне реальные проблемы. Начиная шумом и вытоптанными тропинками на газонах, заканчивая налогами на их содержание.

У меня вопрос: кому все это нужно? Если квота на беженцев 500 чел. в год, а принимает Дания около 10 тыс. в год. Цифры приблизительные, извините. Все эти люди живут в ожидании решения комитета по делам беженцев – кто пару месяцев, а кто год-два. И почти всех потом депортируют. Чего ждут от временных постояльцев? Порядка и капитальных вложений? Надеюсь, датчане действительно хотели спасти наши души, а не просто разыгрывали политический трюк. Но, кажется, виновата во всем Женевская конвенция и ее слепые колеса гуманизма.

Второй вопрос: почему только русские беженцы считали отсутствие работы и колбасы в своей стране реальной причиной для иммиграции? Почему южки и афгани бежали от войны, иранцы – от тоталитарного режима и репрессий, кто-то – от голода и «бесчеловечного обращения», а мы, как всегда, – за хорошей жизнью! Полное отсутствие патриотизма, чувства ответственности за будущее родины, смиренного личного вклада и вообще какого-либо чувства к той территории, на которой родился и оставил всех своих близких. И вот датчане понять этого, конечно, не могли. Они не знали, что целое поколение до нас и мы сами выросли с ощущением полной непричастности к тому, что происходит в нашей стране. Четким ощущением, что ни изменить что-либо, ни повлиять на происходящее невозможно. Бороться нас не учили. Нас учили расслабляться и получать удовольствие.

«Борьба за светлое будущее» для нашего поколения – это уже не гражданский долг, не права человека, не социальная ответственность… Для нас это – бессмысленный героизм, стахановское движение и показуха, которых требовала от нас идеология коммунизма. Мы с детства ни во что не верим, как завещали нам наши родители, родители которых, в свою очередь, оставили их сиротами «в борьбе за это». Где «ЭТО»? Мы уже тогда крест поставили на социальной справедливости. А весь цивилизованный верит до сих пор.

Хотя, говорят, пространство влияет на душу человека. Есть неподтвержденные факты, что многие наши от длительного пребывания в Европе, среди хороших людей, становились такими же хорошими. Отдельно взятые особи поддавались дрессировке. Начинали здороваться с соседями и платить налоги. Через пару лет после перестроечной волны иммигации у нас на родине все стало как-то… «устаканиваться» (слово-то какое, русское!). И датчане поняли: гласность, перестройка, капитализм. И перестали давать русским убежище. У нас появилась колбаса, отменили статью за мужеложство, стали плодится мормоны и прочие религиозные конфессии, а евреев полюбили, как родных.

Теперь Дания разбирается с толпой арабов. Тогда так называли любых мусульман, не вникая в нюансы. Мелкую торговлю вели арабы. Целые отрасли бизнеса были под ними, целые кварталы превращались в арабские. Местные обходили их стороной. У их обитателей другой темперамент, манера поведения совершенно другая: идет мужчина впереди, а за ним несколько женщин: жена, три дочери, мама, сестра… Даже если они не в чадре, они должны идти сзади на расстоянии полуметра. Эта процессия занимала весь тротуар, что уже само по себе раздражало. Теперь там их такое количество, что от тихого скандинавского города, который мы еще застали, не осталось и следа. Муслимы очень семейные. Если одному дают гражданство, то за ним приезжает целая свита: обязательно братья с женами, с многочисленными детьми, с родителями. И они сразу заселяют полдома. Если русскому дать гражданство, кого он вытащит? Максимум – престарелую мать. Да и то, если ей там пенсию начислят. Мы, по сравнению с мусульманами, очень странные. И располагаемся где-то посередине… между цивилизацией и варварами. Но, честно говоря, в эти кварталы мы тоже не совались. Зато там жили и тусовались датские подростки из малоимущих семей. Постепенно в стычках с соседями они превращались в скинхедов. Просто им приходилось делить территорию. Они были бритые налысо, в бомберах, в прямых штанишках, все как положено. На самом деле это была просто датская гопота.