— Третий, третий, я пятый. Стою на Срезневского, 7. Где клиент, бля? — доносится из рации нетерпеливый мужской голос.

— Третий, третий, я шестой. Работаю с клиентом, — этот голос тоже мужской, но интонация гораздо спокойнее.

— Третий, третий, я пятый. Стою на Срезневского, 7. Где клиент, бля? — перебивает первый, точнее, пятый нетерпеливый голос.

— Счастливого пути вам и вашим пассажирам, — меланхолически отвечает рация приятным женским голосом, не уточняя, кого это касается: пятого или шестого. А может, тринадцатого, то есть нас?

Тем временем удушливый хвойный аромат в машине вместе с сигаретным дымом, смрадом печки и испарениями водительского тела постепенно уменьшает силу моего сопротивления, желание преодолевать скрытые комплексы и веру в свои силы. Я доезжаю до дома, рассчитываюсь и с облегчением выхожу из машины. Дома меня ждут чудесные руководства по психологии, в которых так четко и ясно написано, почему все происходит так, как происходит, и как достичь того, чтобы все происходило иначе. Сейчас я приду, сварю себе кофе и погружусь в этот гармоничный и бесконфликтный мир.

— Третий, третий, я пятый. Стою на Срезневского, 7. Где клиент, бля? — звучит из рации все тот же нетерпеливый мужской голос.

Вот кому еще хуже, чем мне. И ни в одном пособии не написано, что ему теперь делать: продолжать обкладывать матом клиентов со Срезневского, 7, или поехать по другому адресу, чтобы приветствовать следующих клиентов своим напористым «бля».

Популярные психологические руководства не советуют часто возвращаться в мыслях к разговорам и ситуациям, в которых особенно остро проявилась ваша неуверенность в себе и скрытые комплексы. Важным элементом аутотренинга является убеждение, что «в следующий раз будет лучше», даже если так не будет. Но я никак не могу избавиться от этой вредной привычки, от которой нет никакой практической пользы, ведь в следующий — как и в предыдущий, и в предпредыдущий раз — остроумные и удачные фразы всегда приходят мне на ум слишком поздно. И так было всегда, сколько себя помню.

Например, меня вызывает к себе пан Незабудко и делает замечание, что в телевизионной программе слишком много ошибок:

— Какого хера я вчера уже в тридцать восьмой раз смотрел этого е…ного индейца, если по программе у нас должен был быть Кустурица?

Юлиан Осипович часто забывает фамилии, а теперь он имеет в виду Мела Гибсона, которого называет индейцем после фильма «Храброе сердце», где тот действительно снялся в соответствующем гриме.

— Я знаю, пан Незабудко, — начинаю мямлить я, — Кустурицу показывали по другому каналу. Это не мы перепутали, а телекомпания поменяла фильм. Я уже спрашивала их об этом сегодня, а в ответ они прислали неоплаченные счета. Мы задолжали им за три месяца.

— На х… задолженность, за такую лажу надо штрафовать, а не платить!

Пан Незабудко всегда в плохом настроении после фильмов с Мелом Гибсоном, поскольку в процессе просмотра не может удержаться от злоупотребления алкоголем. Ему, очевидно, стало легче от осознания того, что вина не наша, хотя хмурое выражение лица недвусмысленно свидетельствует: средств на погашение задолженности нет. На этом наш традиционный диалог исчерпывается, и я тихонько выскальзываю из кабинета. Но почти сразу же начинаю корить себя за такое «бескровное» отступление. Почему я позволяю ему срывать на мне злость, в конце концов, мне тоже не платили уже три месяца, а я еще должна оправдываться и перед возмущенными читателями, и перед телестудиями, которые присылают откровенную лажу.

— I still don’t give a fuck, y’all can kiss my ass, — сказал бы на моем месте Эминем.

— Молчать!.. Вы что это вздрочились? — поддержал бы его классик[3].

— О, как мне все это настое…нило, пи…дец, — поставил бы красноречивую точку в дискуссии другой, не менее лаконичный автор[4].

А я не могу, несмотря на все аутотренинги — не могу, поэтому молча плетусь к своему рабочему месту и, ни от кого не таясь, снимаю стресс ковырянием в носу.

Постоянные задолженности отнимают у меня немало усилий и нервов, львиную долю рабочего времени я трачу на «выбивание» программ, которые приходят с опозданием и множеством ошибок. В результате не остается ни сил, ни времени качественно выполнить собственную работу, а потом приходит логичное недовольство собой и углубление всех существующих комплексов и обострение всех развившихся неврозов.

Я недовольна собой, результатом работы, своим жизненным выбором, своей судьбой, которая обрекла меня жить в этой факинг-стране, но больше всего я недовольна тем, что не осмеливаюсь вслух сказать все то, что так стройно и четко повторяю про себя каждый раз после подобной беседы. Почему, например, я вечно оправдываюсь, когда мне указывают на ошибки, которые должен был бы исправлять корректор, уволенный полгода тому назад по сокращению штатов? Почему каждый раз нервничаю, когда замечаю в уже напечатанной газете телепередачу «Спокойной ноче», сериал «Вечный зев» или сказку под бесполым названием «Золушко», которая предлагает или ввести наконец звательный падеж в русский язык и не париться, или наделять сказочных персонажей средним родом? Телекомпании присылают тексты программ и киноанонсов в виде, больше напоминающем какую-то загадочную мантру, чем обычные фразы. Например: «Челн даже не имел рейса дивы, и уже его возбужденная команда стоит к этому как его мужская безопасность. Вещи становятся действительно волосатыми». Я не придумала ничего лучше, чем трактовать это как фильм на морскую тему. Но, как выяснилось впоследствии, лента рассказывала о соперничестве двух спортсменов-байдарочников.

— I still don’t give a fuck, y’all can kiss my ass, — повторил бы тут Эминем.

— Цветок из-под снега

пробился

и матом гнет, — согласился бы с ним Позаяк.

— В п…де торчат все грифы балалаек, и рдеют в жопе георгины и жар-птицы, — закончил бы ассоциативный ряд другой, не менее лаконичный автор[5].

А я даже не зову к телефону пана Незабудко, когда из телекомпаний звонят напомнить о задолженности. И вовсе не потому, что «чисто по-галицки» думаю: «Слава Богу, что Бог милостив, ведь если бы не дай Боже, то Боже упаси!»

А потому, что хочу казаться лучше, чем есть на самом деле. Ведь приятно делать вид, будто работаешь не за деньги, а для собственного удовольствия. И неприятно осознавать финансовую или психологическую зависимость от работы. Приятно убеждать себя: я остаюсь в газете не потому, что некуда идти, а для пользы общего дела, для «высшей» цели, хоть и не до конца понятно, почему и отчего она высшая, а как только мне все это надоест, от альтернативных предложений зарябит в глазах. Неприятно опасаться, что альтернативных предложений будет не так уж и густо, и совсем неприятно бояться, что их не будет совсем. Приятно многозначительно молчать о своих проблемах и преодолевать их, гордо подняв голову. Неприятно униженно оправдываться за то, на что и так не можешь повлиять.

Ведь от того, что именно и как именно я скажу пану Незабудко, количество денег на счету редакции вряд ли увеличится. И мы с ним хорошо все понимаем, поэтому продолжаем играть свои роли: он каждый раз вызывает меня, чтобы «вздуть», хотя отлично знает, что эти упреки, как правило, незаслуженные, а я каждый раз не цитирую ему ни Эминема, ни Позаяка, ни Подервьянского, как порекомендовали бы мне авторы моих любимых психологических пособий. С тем же успехом мы с паном Незабудко могли бы просто обменяться цитатами: «Х…ня такая зовется демократией»[6] — «Свобода, бля, свобода, бля, свобода!»[7] И отослать этот диалог Инвестору как очередной символ того, что все и дальше продолжает быть таким, каким быть не должно.

3

И. П. Котляревский, «Энеида».

4

Лесь Подервьянский, «Король Литр».

5

Лесь Подервьянский, «Король Литр».

6

Там же.

7

Там же. Эта строка восходит к блатной песне «Раз в Ростове-на-Дону…», существующей во многих вариациях, по мотивам которой (и разгневанной статьи о Коктебеле А. Первенцева в «Литературной газете») В. Е. Бахнов написал знаменитую «Песенку о Коктебле» (1963) — где звучат те же слова. — Прим. перев.