– Это вы насчет Бабкина?

– А я знаю? Бабкиным его кличуть чи Лодыжкиным? Белобрысенький, а с-под щетинки кожа просвечивает, розовая, як у того порося. – Римма тоненько хихикнула, но потом посерьезнела. – За яким бисом вы заставили меня до Москвы звонить. Аж две годины у телефона сидела.

– Не понимаю я украинского, – оборвал ее Толь Толич. – Говорите по-русски. Какие две годины?

– Два часа. Этого даже не знаете? Звонила, звонила… А мама багрецовская так это важно спрашивает: "А почему вы, девочка, сыном моим интересуетесь?" Не могла же я сказать, что сынок ее либо полетел, либо сквозь землю провалился? Вы же сами говорили, чтобы старуху не волновать.

– Говорил. Ну, а чем же вы объяснили ваш звонок?

– Не помню. Соврала что-то. Но старуха мне точно сказала насчет телеграммы.

– А вы не спросили, когда она была отправлена?

– Зачем? И так старуха подозревать начала, не гоняюсь ли я за ее сынком. Очень мне он нужен…

Толь Толич почувствовал, что поручение было выполнено точно. Но если "Унион" поднимается по расчетному графику, то подозрения отпадают. Людей там нет, а где они сейчас находятся, руководству НИИАП безразлично. Пусть ищут с места их постоянной прописки.

Подошел Аскольдик:

– Я считаю, Анатолий Анатольевич, что общественная жизнь должна продолжаться в любых условиях, на любой высоте и любой глубине. Материальчик у меня кое-какой есть. Разрешите выпустить "молнию"?

– Действуй, комсомол! – одобрительно разрешил Толь Толич. – Заворачивай.

Возвратившись к Нюре, Аскольдик хотел было сесть рядом, но Поярков предупредил его:

– Простите, Нюрочка, оторвитесь от книги, я должен вам рассказать одну интересную новость.

Аскольдик понимающе усмехнулся и, обиженно шмыгнув носом, прошел вперед.

– Я слушаю, Серафим Михайлович, – холодно проговорила Нюра, заметив, что многие обернулись назад. – На нас смотрят.

Поярков презрительно пожал плечами:

– Меня это не касается.

– А обо мне вы подумали?

Он посмотрел на нее виновато и умоляюще:

– Если бы я мог не думать! Но что случилось, Нюрочка? С самого утра вы бегаете от меня – может, обидел случайно? Не так посмотрел? Сказал не то?

Нюра уронила книгу на колени. Теплая волна нежности поднималась к горлу. От нее и захлебнуться можно. Казалось, что нет сейчас человека ближе ей и дороже. Она отвернулась к окну. Откуда-то из темноты выплыло лицо Курбатова и сразу же исчезло, растаяло. Губы готовы были прошептать Серафиму Михайловичу, что все остается по-старому, что она сама не знает, как это все получилось. Пусть не тревожится.

Хотела сказать, уже обернулась, но опять встретилась с любопытствующими взглядами Риммы, Аскольдика и других. Даже несчастный аспирант, изучающий субъективные ощущения полета, застыл с пакетом у подбородка и тупо смотрел на Нюру сквозь очки.

Все исчезло – и теплота и нежность. Нюра вздохнула и равнодушно спросила:

– Вы обещали новость? Рассказывайте.

Лицо Пояркова передернулось. Не обращая внимания на иронические взгляды и перешептывания, он наклонился к Нюре:

– Да, новость очень странная. Мне больно и противно об этом говорить. Вы отказались от моей дружбы и каждую свободную минуту отдаете пустому мальчишке, Римме… Кому угодно. Раньше вы находили время и для меня, а сейчас я должен вымаливать у вас минуты, отбирать их у Аскольдика. Скажите, что произошло? Я места себе не нахожу…

Покоренная его горячей искренностью, Нюра не могла лгать.

– Вы хороший, Серафим Михайлович, и мне не хочется вам делать больно. Но разве вы не догадываетесь, почему я хожу с Аскольдиком, Риммой? Почему стараюсь вас избегать?

– Боитесь меня?

– Вас? Никогда. Но есть страшные люди. Если бы вы знали, что о нас говорят!

– И знать не хочу.

Нюра машинально перевернула страницу.

– Вам, конечно, безразлично… А я уже не могу, мне трудно дышать.

– Но что мы такое совершили?

– Ничего.

– Тогда плевать на пошляков. Вчера Толь Толич встретил меня с усмешечкой: "Вы, оказывается, здесь не скучаете, Серафим Михайлович, нашими молодыми кадрами интересуетесь?" Пришлось вежливо осадить. Теперь уж не заикнется.

– Хотелось бы верить, – с грустью сказала Нюра. – А с другими что делать?

Поярков крепко сжал ее локоть.

– Позабудем про них. – Он облегченно вздохнул. – Прямо от души отлегло. А я-то думал… Значит, все остается по-старому?

Нюра захлопнула книгу и устало закрыла глаза.

– Пусть будет так.

– Я счастлив, Нюрочка…

Никто не слышал, что он говорил. А ему самому слова казались пустыми, банальными. Говорил, как он будет скучать без Нюры, наконец в приливе смелости отбросил все, что мешало высказаться.

– Нет, я так не хочу. Без вас не вернусь в Москву. И не ждать, нельзя больше ждать. Если нужно, поговорю с Медоваровым. Не отпустит, тогда поговорю…

– Со мной. – Нюра, не поднимая головы, разглаживала платье на коленях. Об этом вы забыли? Я не могу, – и Нюра еще ниже склонила побледневшее лицо.

– Почему? – вырвалось у Пояркова, он нервно закурил и, как бы опомнившись, сунул папиросу в карман. – Простите, я не о том.

Дрожащими пальцами нажал он рычажок у кресла. С глухим стуком спинка откинулась назад. Так лучше – Нюра сидит согнувшись и не видит его. Запахло паленой шерстью. Папироса? Обжигая пальцы, потушил. "Почему? Почему? мысленно повторял он. – Да не все ли равно! Не нравлюсь? Любит другого?"

Нюра выпрямилась и, смотря на Пояркова серыми открытыми глазами, проговорила:

– Не сердитесь. Вы ничего не знаете.

В голосе ее слышались боль и стыд, она вновь переживала свою давнюю ошибку, готовая провалиться вниз сквозь пол самолета, только бы не видеть удивленного скорбного взгляда Пояркова.

– Не мучайте меня, – нервно перебирая стеклянные цветные бусы, прошептала она. – Спросите у Багрецова. Он знает.

Зачем Пояркову расспрашивать какого-то мальчишку? Что за тайна связывает их? Он глушит неясные подозрения, веря, что Нюра не может лгать. Видно, ей боязно признаться. Но в чем?

– Я верю вам, Нюрочка. – И, склонившись за высоким креслом, робко поцеловал руку.

– Не троньте! Грязная она. – Нюра быстро, словно от ожога, выдернула руку и, вытащив из сумки платок, отвернулась к окну.

В самолете стало тихо. Утихомирились и гуси и поросята, их оставили в покое до следующего часа, когда придется лететь на большой высоте, через отроги Кавказского хребта.

Проходя мимо Пояркова, старый врач Марк Миронович тряхнул редкой седой бородкой и неодобрительно покачал головой. Уж очень ему не нравилось за последние дни состояние Серафима Михайловича. Прямо хоть в больницу клади. Покой ему нужен, а кругом суетня. Ноев ковчег, а не лаборатория.

Аспирант, изучающий субъективные ощущения полета, застонал. Марк Миронович вытер ему рот куском ваты и предложил таблетку аэрона.

– Не могу, доктор, – упавшим голосом пролепетал аспирант. – Нужна… чистота эксперимента… – И он опять схватился за пакет.

– Если хотите знать мое мнение, – теребя бородку, рассерженно проговорил Марк Миронович, – это не эксперимент, а игрушки. Раньше ученые себе чуму прививали… А вы… – Он посмотрел на мокрую вату и бросил ее в раскрытый пакет. – И за это еще деньги платят.

Аскольдик наглотался аэрона и чувствовал себя неплохо. Он оттеснил Марка Мироновича в сторону и, размахивая раскрашенным листом, подбежал к Медоварову:

– "Молния" готова, Анатолий Анатольевич, завизируйте.

Медоваров взял с собой Аскольдика, который доказывал, что эта командировка связана с темой его курсового проекта, но дело было в другом: Толь Толич хотел угодить отцу Аскольдика. Не раз приходилось обращаться к нему по разным хозяйственным делам. Кстати говоря, и сам Аскольдик – мальчик полезный, способный, прекрасно рисует карикатуры, пишет критические заметки, выступает со стихами. До него стенгазета НИИАП "К высотам науки" выходила лишь к Маю и Октябрю, а сейчас чуть ли не еженедельно.