Нюра нервно теребила бусы и с удивлением слушала непривычные для нее излияния Кучинского. Прежде всего он начал расхваливать Павла Ивановича. Говорил о чуткости и красоте его души, о принципиальности, честности, о том, что он несчастен в личной жизни, а потому замкнут, нелюдим, чувствует себя обиженным и не хочет слушать дружеских советов.

Нюру интересовало все в жизни Павла Ивановича. Насчет дружеских советов она пропустила мимо ушей, но зато постаралась узнать о несчастье. Что же случилось с Павлом Ивановичем?

– Обыкновенная история, – небрежно, с кривенькой усмешкой ответил Кучинский. – Как говорится, не сошлись характерами. Она, конечно, мещанка, но он до сих пор переживает…

Кучинский вращался в обществе таких же беззаботных попрыгунчиков, как и он сам, где между танцами обсуждались любимые "вкусные сплетни". Все знал Кучинский – семейные неурядицы профессоров, что сказал один ответственный товарищ по поводу новой пьесы, сколько получает заместитель министра и сколько поэтам платят за строчку. Как же он мог не знать о несчастье Павла Ивановича! Весь институт знал, а Кучинский в первую очередь.

– Павла Ивановича многие жалели, – рассказывал Жора. – Но говорят, что жена его. Любовь Степановна, была ограниченной, сварливой бабой. Не понимала она Павла Ивановича.

– Почему была? А где же она сейчас?

– Не знаю. Вышла замуж за какого-то боксера.

Заметив, что это известие обрадовало Нюру, – чего она по простоте душевной не сумела скрыть, – Жора вздохнул и взял ее за руку.

– Если бы вы знали, Нюрочка, как я люблю этого человека! Боюсь за него. Он и не подозревает, какие неприятности его ждут.

Нюра по-детски всхлипнула, скомканный платок поднесла к глазам, но тут же опомнилась.

– Зачем вы мне это говорите?

– А кому же? Кто его может понять? Вы знаете, Нюрочка, Павел Иванович не должен переезжать на новое строительство.

И Кучинский рассказал ей довольно ясно, к чему может привести ошибка изобретателя. Он настаивает на строительстве медного комбината, но слишком преждевременно.

– Убухают люди миллионы, а потом выяснится, что зря. За такое дело по головке не погладят. Надо бы предупредить Павла Ивановича…

– Пойду скажу. – Нюра решительно поднялась со скамейки.

Кучинский мысленно выругался – и удержал ее за платье.

– Куда вы? Все испортите.

Она покорно села, выслушала сначала нотацию, а потом подробный рассказ чуткого Жоры, почти так же, как и она, влюбленного в своего начальника. Под страшным секретом он сообщил ей, что в главке известно о старении зеркальных плит, что ему поручено их проверить – и тогда будет вынесено решение продлить еще на год испытания фотоэнергетического поля. Тут же Кучинский предложил Нюре отколоть небольшой, кусочек на каком-нибудь дальнем секторе, лучше всего на восьмом.

– Вам это удобнее, Нюрочка. Меня Павел Иванович сразу увидит. Обидится еще, что не в свои дела вмешиваюсь… А вы на поле каждый день. – Заметив ее колебания, Кучинский сказал равнодушно: – Если вам трудно, я попрошу Марусю.

Хоть бы кто подсказал Нюре, посоветовал – как тут быть? Как поступить? Ей так хотелось самой что-нибудь сделать для Павла Ивановича! При чем тут Маруся, когда она, Нюра, замирает от страха: а вдруг уедет, а вдруг навсегда? Жора так ласково говорит, он ученый, он знает, что грозит Павлу Ивановичу.

В то же время в душе ее возникало другое, противоречивое чувство. Неужели Павел Иванович знает меньше, чем этот студент? Неужели Жора может помочь такому знаменитому специалисту? Нет, что-то здесь не так. А если обман? Неверно, не может этого быть. Ведь Кучинский работает в лаборатории. там множество разных плит. Нюра сама сидела. Значит, студенту доверяют. Какое же она имеет право сомневаться в нем?

После мучительных колебаний Нюра согласилась и сказала, что достанет осколок завтра.

– Это не обязательно, девочка, не к спеху. Я на недельку уеду в Ташкент. Сделайте, когда вам удобнее.

Все предусмотрел Кучинский. Дело, конечно, пустяковое, однако на всякий случай пусть колупают без него. В случае чего, легко будет доказать свое алиби. Впрочем, о каком преступлении идет речь? Не выдумывай, Жора, ты получил секретное задание главка.

Однако в Ташкенте после телефонного разговора со своим другом Чибисовым Жора приуныл. Вначале все шло прекрасно.

– Здорово, старик! – кричал Жора в трубку. – Сушеные персики любишь? На днях высылаю. Маман позвонит, зайдешь к ней. Не стоит благодарности, старик. Свои люди, сочтемся.

Чибисов игриво предупредил, что на днях Жора встретится с аспиранткой. Скучать не придется, да и вообще знакомство полезное.

– Говорят, девица талантливая, знающая. Лентяям вроде тебя следовало бы у нее поучиться. Кстати, относительно персиков. Интересно, как их там сушат – на солнце или в печах? Из этого разговора Кучинский понял, что инженер интересуется не только персиками – курбатовскими ячейками, – но и технологией. Иначе, как он намекнул позже, в другом институте невозможны измерения. Новый метод, ничего не поделаешь!

Недаром Кучинский заканчивал институт, недаром проходил практику на заводе в цехе курбатовских плит. Кое-что он знал, а об остальном догадывался. Знал он, что технология изготовления фотоэлектрического слоя засекречена, но по требованию главка ее можно получить. Значит, Чибисова интересует не технология, а изменения в составе курбатовского слоя после долгой эксплуатации. Этими исследованиями будет, видимо, заниматься аспирантка, от которой и желательно получить некоторые материалы. Но какие?

Будто читая мысли Кучинского, инженер подсказал:

– Ты мне персики с косточками послал? Нет? Вот и хорошо. Боюсь синильной кислоты.

– Это, старик, в вишнях.

– Откуда я знаю! Тут один чудак вишневую настойку выдерживал три года. Выпил, поел вишен и заскучал. Чуть не отравился. Кислота, она и через год скажется. Неизвестно, сколько ее там процентов.

Все было ясно Кучинскому: надо узнать изменение химического состава курбатовского слоя. Вероятно, от времени в нем появляются вредные кислоты. Чибисов интересуется, каков их процент и что они собой представляют. Не легкая задача! Настроение Кучинского явно испортилось. Но когда Чибисов намекнул о расширении штатов отдела, Жора повеселел.

К сожалению, первое знакомство с аспиранткой не предвещало ничего хорошего. Жора хитрил, обращался к ней подчеркнуто подобострастно, но это еще больше ее раздражало.

– Эх, Лидия Николаевна! – сочувственно говорил Жора. – При вашем таланте надо бы атомом заниматься. По крайней мере будущее. А здесь что? Артель "Напрасный труд", Вот помянете меня, как построят у нас десяточек атомных станций, так вся эта мура, – он взглядом показал на плиты, – на пуговицы пойдет.

Багрецов сидел за своим лабораторным столом и дрожал от негодования. Какой неприкрытый цинизм!

– Опять ты за свое.

– А что я сказал? Какая бы мода ни была, а без пуговицы, старик, не обойдешься.

– Ну да, это про тебя писал Маяковский: "В моде, в каждой так положено, что нельзя без пуговицы, а без головы можно".

В эту минуту дверь открылась и на пороге показался Курбатов.

– Чем это вы развлекаетесь?

Неудачи последних дней сделали его суровым и раздражительным. Он посмотрел на Багрецова.

– Ну, что же вы молчите? Какая связь между пуговицами и целью вашей командировки?

Вадим понимал, что нельзя повторять глупые бредни Кучинского, – это обидит и оскорбит Павла Ивановича, – но в то же время нельзя и лгать. Молчанием воспользовался Жора.

– Пустяки, Павел Иванович. Обсуждалось рационализаторское предложение насчет изготовления пуговиц из испорченных плит.

Знал бы Кучинский, как эти слова острейшей болью пронзили сердце Курбатова, ранили его и застряли в груди тысячами мельчайших осколков! Держась за притолоку двери, он перевел дыхание и хрипло оказал:

– Эта рационализация не входят в план вашей работы, Багрецов. Можете послать предложение на завод… В установленном порядке… В цех ширпотреба. Пожалуйста. – И, круто повернувшись, вышел из лаборатории.