Однажды после пира

Ворона унесла остаток малый сыра,

С добычею в губах не медля на кусток

Ореховый присела.

Лисица к сыру подоспела

И лесть, как водится, запела

(Насильно взять нельзя):

"Я чаю, голосок

Приятен у тебя и нежен и высок".

Ворона глупая от радости мечтала,

Что Каталани стала,

И пасть разинула - упал кусок,

Который подхватя, коварная лисица

Сказала напрямки: "Не верь хвале, сестрица.

Ворону хвалит мир,

Когда у ней случится сыр"

1802

Давненько Буало твердил, что целый век

Сидеть над рифмами не должен человек;

Я признаюсь, - себя тем часто забавляю,

Что рифмы к разуму, мой друг, приноровляю.

Пускай, водимые враждебною рукой,

Досады спутствуют с забавою такой,

Пусть музы иногда мне самому суровы,

На Пинде нахожу себе веселья новы;

Но более стократ любил бы Геликон,

Когда б не столько строг к певцам был Аполлон.

Сей лучезарный бог искателю здесь славы

Назначил тесный путь и тяжкие уставы;

Он требует, чтоб мысль писателя была,

Как чистый солнца луч, безмрачна и светла;

Чтобы в стихи слова не вкралися напрасно,

И представлялась вещь с природою согласно,

И дар везде сиял, и быстрый огнь певца,

Разлившися, зажег читателей сердца;

Чтобы паденье стоп, от смысла неразлучно,

Для слуха нежного гремело плавно, звучно;

Чтобы... но кто сочтет неисчислимость уз?

Кто может угодить разборчивости муз?

Я первый волю их нередко нарушаю,

И воду из Кубры в Кастальский ток мешаю:

То изломаю ямб, то рифму зацеплю,

То ровно пополам стиха не разделю,

То, за отборными гоняяся словами,

Покрою мысль мою густыми облаками;

Однако муз люблю на лире величать,

Люблю писать стихи и отдавать в печать.

Строками с рифмами, скажи, кого обижу?

И самому себе от них беды не вижу.

Не станут их хвалить? мне дальней нужды нет;

Их Глазунов продаст, а Дмитриев прочтет.

Когда мои стихи покажутся в столицу,

Не первые пойдут обертывать корицу.

Мне старость грозная тяжелою рукой

Пускай набросила полвека с сединой;

Поверь, что лет моих для музы не убавлю,

И в доказательство я Буало представлю.

В мои года писал стихами Буало,

Шутил затейливо, остро, приятно, зло.

Себя не ставя в ряд певцов, венчанных славой,

Довольно, что стихи считаю я забавой.

Хвала правительству - на рифмы пошлин нет!

Ничей от них меня не отвратит совет.

Как может Бабочкин, с поблекшими власами,

Климене докучать свидания часами?

С подагрой, кашлем он к Амуру подлетя,

Пугает иль смешит коварное дитя.

В Петрополе Бичев, явясь из края света,

Сияет на бегу, как новая планета,

И вихрем носится, ристанья чин храня;

Он, выю извернув ретивого коня,

Мечтает, что ему завидуют и боги,

Коль бегуна его резвее прочих ноги.

Обжоркин каждый день для всех твердит одно,

Что сытный был обед и вкусное вино;

Изволит завтракать бифстексом и ростбифом,

Потом в Милютиных, не справяся с тарифом,

Отколе и когда приходят корабли,

За кажду устрицу бросает два рубли;

Готовясь пировать на свадебном обеде,

Успеет завернуть пить шоколад к Лареде.

Он счастлив, вне себя за лакомым столом;

Он любит перигю, и с стерлядьми знаком;

Глазами жадными все блюды пожирает:

На гуся целит, ест пирог, форель глотает,

Котлетов требует, или заводит речь,

Чем сдобрить винегрет, как вафли должно печь,

А после кинется на виноград и сливы,

На дули, яблоки, на сочные оливы.

Там время полдничать, там ужинать пора,

Он упражнен едой до полночи с утра.

Обжоркину жена, и совесть, и рассудок,

Дары и почести - один его желудок.

Шаталов, тот слуга покорный всех вельмож,

Он только рассевать привык повсюду ложь;

В восторге, в радости, при музыкальном громе,

Про вести скажет: "Их я слышал в знатном доме".

Для дел и для забав у всякого свой вкус;

В их выборе отнюдь не налагают уз.

Что Бабочкину здесь, Шаталову возможно,

Тем пользоваться мне зачем, скажи, не должно?

Так, каждый для себя веселье изготовь,

Их забавляет бег, стол, вести и любовь

Пусть тешатся они в сей жизни шумом, стуком;

Я веселюсь твоим приятным, муза, звуком.

Мне в "Федре" басенки отрадно прочитать;

Люблю переложить на русскую их стать;

Люблю, склоняя слух к Расина скорби, стону,

Принудить у Невы крушиться Гермиону;

Люблю Горация высокой мысли гром

Своим на севере изображать пером;

Но песнопения болезнию не стражду,

И лавров на главу зеленых я не жажду.

Случалось,- несколько текло на свете лет,

Что сам я забывал о том, что был поэт;

Не мня, что скудный дар - отечеству заслуга,

Я посещать люблю Парнас в часы досуга.

Надеюсь, - может быть, в числе стихов моих

Внушенный музами один найдется стих;

Быть может, знатоки почтут его хвалами,

Украсят гроб певца приятели цветами,

И с чувством оценят не мыслей красоту,

Не обороты слов, но сердца простоту.

1810

Дуб Ветру стал пенять: "Откройся мне, Борей!

Зачем ты разметал вдоль рощи, средь полей

Моих любезных деток? По милости твоей

Я без листов и веток; Вчера так крепко дул,

Что самого меня чуть с корня не свихнул;

Ты травку бережешь пустую,

Качаешь только трость, соседку дорогую,

А на меня

Глядишь нахмуряся, сердитей день от дня".

Борей в ответ кричит: "Признаюсь, Дуб спесивый!

Пусть осеняешь луг и золотые нивы,

Упрямых не люблю голов;

Ты в бури час стоять, упорствовать готов,

А я привык всегда встречать одно покорство.

Изволь, я окажу охотно доброхотство;

Лишь в землю поклонись и будь передо мной,

Как лист перед травой".

Дуб Ветру возразил: "Сказать ли без обману?

Природой не дано мне изгибаться в лесть;

Храня бесперестанно честь,

Погибнуть я могу, но кланяться не стану"

Так добывал Наполеон

Себе Кутузова поклон.

1816

Здесь кистью оживлен Мордвинов, друг людей;

В советах, на войне, в чертогах у царей

Он разумом своим и духом отличался;

Он правду говорить и делать не боялся.

1823