1940

«Все врозь: дома, дороги, руки…»

Все врозь: дома, дороги, руки… Нет, даже рук не дотянуть! Сквозь ночи долгие разлуки Дожить до встречи как-нибудь! Что встреча? Света приближенье, Вдруг озаряющее мрак. Что встреча? Горькое мгновенье, Невозвратимое никак. Пройдет — и вновь затихнут птицы, И снова тучи скроют высь. А навсегда не распроститься! А до конца не разойтись! И все гадаешь, все не знаешь — Где ты идешь? Кого ты ждешь? Кого улыбкой ты встречаешь? Кому ты руку подаешь? Когда б, как два крыла у птицы, Сошлись бы наши два пути! Мне над тобой бы так склониться, Так сердцем к сердцу подойти, Чтоб видел я тебя воочью Сквозь самый дальний перегон, Чтоб нам одной и той же ночью Один и тот же снился сон!

1940

Железная дорога

Она меня манила с детских лет. Зарей, бывало, затаив дыханье, Я вслушивался в голос паровозный. Он долетал загадочный, зовущий — То в нем печаль неясная звучала, То вырастала смутная тревога, А то — призыв… Куда? В какие дали, В какие земли, страны, города? Я выходил в поля. С холма я видел, Как вдалеке, над легкой синью леса, Взлетал порой дымок белесоватый, Клубился, плыл и таял в синеве. Я так любил рассказы о дороге! И все слова — чугунка, паровозы, Вагоны, рельсы и названья станций — Входили в игры, оживали в снах. И вот она! Как близко, мне казалось. Издалека маячит водокачка, Как медленно мы приближались к ней! И, наконец, тяжелый, полосатый Передо мной шлагбаум вознесен. И вот они — влекущие, стальные, Манящие в неведомую даль, Змеятся рельсы. Вот они — вагоны, То бешено летящие, цветные, То хмурые товарные составы, Звонки, платформы, суета посадок, Лязг буферов, колесный гул в полях, И вот они — сигнальные ночные Зеленые и красные огни! Я помню дни: тянулись эшелоны На горькую германскую войну. Я помню тихий пыльный полустанок. Стоял июль. Клонился день к закату, Тянуло мирно с поля спелой рожью, И заунывно перепел свистал. Состав остановился. Брали воду. Теплушек двери настежь отворив, Гуторили солдаты, затихая. И вдруг, задорно по ладам пройдясь, Гармоника заплакала. Сначала Откуда-то совсем издалека Поплыли, робко вздрагивая, звуки — Казалось, чья-то горькая душа Сама с собой в раздумье говорила, Как будто языка не находя. Но вот лады окрепли и пошли, Пошли, старинной песней разливаясь, — Не в этих ли рожденные полях? О чем они? О той ли тяжкой доле, О силе той, в груди народа скрытой, О воле той, о родине? Солдаты Притихли вдруг, притих и полустанок, Заслушался. И далеко в поля Зарей рвалась, неслась, летела песня. Но вот залязгал, заскрипел состав И тронулся, а песня все звенела И поплыла туда, во мглу, на запад. На горькую германскую войну. Как я запомнил год, когда, бушуя, Потоком с фронта, прихватив оружье, Штыков не примыкая, все уставы Перечеркнув, рванулись по домам Солдаты, поезда переполняя, Гурьбой веселой разместясь на крышах, На буферах скрипучих укрепясь, И как опять росла и разливалась На сто ладов совсем иная песня — То легкая, привольная, со свистом, То грозная, скликающая в бой. И вновь пошли, загрохали составы К иным боям, иные видя дали, — Красногвардейцев первые отряды, Красноармейцев первые полки. Они пошли, чтоб отплатить сурово За всю тоску отцов о вольной воле, За всю печаль старинных рабских песен, За черный труд, за горький хлеб земли. А впереди — влекущие, стальные, Манящие в неведомые дали, Бежали рельсы. Не о тех ли далях Мне в детстве пел таинственный, зовущий В ночах гудок протяжный паровоза, Не этих дней ли грозная тревога Звучала в нем?    Навек я полюбил Гудки, вагоны, рельсы, полустанки, Тревожную, неведомую даль!

Февраль 1941

«Пастух кору надрезал у березы…»

Пастух кору надрезал у березы. Склоняясь, тянет сладковатый сок. За каплей капля падает в песок Березы кровь прозрачная, как слезы. А над землей — дыхание весны, И все деревья с корня до листочков, Едва раскрывшихся, напоены Железной силой, рвущей створки почек. Так ясен день! Так небосвод глубок! Так журавли курлычут, пролетая! И в этот миг березе невдомек, Что, может быть, смертельна рана злая, Что, может быть, от муки холодея, Она увянет к будущей весне: Иссохнет ствол, и ветви онемеют, И помертвеют корни в глубине. Но этот черный день еще далек, И долго будет кровь еще струиться, Над нею станут бабочки кружиться И пчелы пить густой пахучий сок. Покуда ж все, как прежде: зеленеет Наряд ветвей, и зелень так свежа! И пьет пастух. И на коре желтеет Глубокий след пастушьего ножа.