5 декабря 1941 г.

Второе письмо на Каму

…Вот я снова пишу на далекую Каму. Ставлю дату: двадцатое декабря. Как я счастлива,    что горячо и упрямо штемпеля Ленинграда    на конверте горят. Штемпеля Ленинграда! Это надо понять. Все защитники города    понимают меня. Ленинградец, товарищ, оглянись-ка назад, в полугодье войны, изумляясь себе: мы ведь смерти самой поглядели в глаза. Мы готовились к самой последней борьбе. Ленинград в сентябре, Ленинград    в сентябре… Златосумрачный, царственный листопад, скрежет первых бомбежек, рыданье сирен, темно-ржавые контуры баррикад. Только все, что тогда я на Каму писала, все, о чем я так скупо теперь говорю, — ленинградец, ты знаешь, — было только    началом, было только вступленьем    к твоему декабрю. Ленинград в декабре, Ленинград    в декабре! О, как ставенки стонут на темной заре, как угрюмо твое ледяное жилье, как врагами изранено тело твое… Мама, Родина светлая, из-за кольца ты твердишь:    «Ежечасно гордимся тобой». Да, мы вновь не отводим от смерти лица, принимаем голодный и медленный бой. Ленинградец, мой спутник,    мой испытанный друг, нам декабрьские дни сентября тяжелей. Все равно не разнимем    слабеющих рук: мы и это, и это должны одолеть. Он придет, ленинградский торжественный    полдень, тишины, и покоя, и хлеба душистого    полный. О, какая отрада,    какая великая гордость знать, что в будущем каждому скажешь    в ответ: — Я жила в Ленинграде    в декабре сорок первого года, вместе с ним принимала    известия первых побед. …Нет, не вышло второе письмо    на далекую Каму. Это гимн ленинградцам — опухшим,    упрямым, родным. Я отправлю от имени их    за кольцо телеграмму: «Живы. Выдержим. Победим!»

20 декабря 1941 г.

Армия

Мне скажут — Армия…    Я вспомню день — зимой, январский день сорок второго года. Моя подруга шла с детьми домой — они несли с реки в бутылках воду. Их путь был страшен,    хоть и недалек. И подошел к ним человек в шинели, взглянул —    и вынул хлебный свой паек, трехсотграммовый, весь обледенелый. Я разломил, и детям дал чужим, и постоял, пока они поели. И мать рукою серою, как дым, дотронулась до рукава шинели. Дотронулась, не посветлев в лице… Не ведал мир движенья благодарней! Мы знали всё о жизни наших армий, стоявших с нами в городе, в кольце. …Они расстались. Мать пошла направо, боец вперед — по снегу и по льду. Он шел на фронт, за Нарвскую заставу, от голода качаясь на ходу. Он шел на фронт, мучительно палим стыдом отца, мужчины и солдата: огромный город умирал за ним в седых лучах январского заката. Он шел на фронт, одолевая бред, все время помня — нет, не помня —    зная, что женщина глядит ему вослед, благодаря его, не укоряя. Он снег глотал, он чувствовал с    досадой, что слишком тяжелеет автомат, добрел до фронта и пополз в засаду на истребленье вражеских солдат… …Теперь ты понимаешь — почему нет Армии на всей земле любимей, нет преданней ее народу своему, великодушней и непобедимей!

Январь 1942 г.

Февральский дневник

I Был день как день. Ко мне пришла подруга, не плача, рассказала, что вчера единственного схоронила друга, и мы молчали с нею до утра. Какие ж я могла найти слова — я тоже — ленинградская вдова. Мы съели хлеб,    что был отложен на день, в один платок закутались вдвоем, и тихо-тихо стало в Ленинграде. Один, стуча, трудился метроном… И стыли ноги, и томилась свечка. Вокруг ее слепого огонька образовалось лунное колечко, похожее на радугу слегка. Когда немного посветлело небо, мы вместе вышли за водой и хлебом и услыхали дальней канонады рыдающий, тяжелый, мерный гул: то Армия рвала кольцо блокады, вела огонь по нашему врагу. II А город был в дремучий убран иней. Уездные сугробы, тишина… Не отыскать в снегах трамвайных линий, одних полозьев жалоба слышна. Скрипят, скрипят по Невскому полозья. На детских санках, узеньких, смешных, в кастрюльках воду голубую возят, дрова и скарб, умерших и больных… Так с декабря кочуют горожане за много верст, в густой туманной мгле, в глуши слепых, обледеневших зданий отыскивая угол потеплей. Вот женщина ведет куда-то мужа. Седая полумаска на лице, в руках бидончик — это суп на ужин. Свистят снаряды, свирепеет стужа… — Товарищи, мы в огненном кольце. А девушка с лицом заиндевелым, упрямо стиснув почерневший рот, завернутое в одеяло тело на Охтенское кладбище везет. Везет, качаясь, — к вечеру добраться б… Глаза бесстрастно смотрят в темноту. Скинь шапку, гражданин!    Провозят ленинградца, погибшего на боевом посту. Скрипят полозья в городе, скрипят… Как многих нам уже недосчитаться! Но мы не плачем: правду говорят, что слезы вымерзли у ленинградцев. Нет, мы не плачем. Слез для сердца мало. Нам ненависть заплакать не дает. Нам ненависть залогом жизни стала: объединяет, греет и ведет. О том, чтоб не прощала, не щадила, чтоб мстила, мстила, мстила, как могу, ко мне взывает братская могила на Охтенском, на правом берегу.