Агасфер, или Вечный Жид, как известно, однажды побывал в Вене. Этот высоченный старик в черной шляпе, в пальто, превратившемся в лохмотья, с развевающимися на ветру длинными седыми волосами и бородой, сидел на Магдаленином лугу, набираясь сил. На Агасфере зеленый передник, он говорит на иврите и с недоумением взирает на абстрактную, однако же весьма красноречивую картинку, которую держит в руках. Это словесный коллаж под названием «Вена, март 1938 года».

Эту картину следовало бы послать на мюнхенскую, 1937 года, выставку «Вырожденческое искусство», даже если открытие выставки пришлось бы из-за этого отложить на целый год. Так или иначе, здесь применена уникальная техника: слова, парящие в воздухе, слова, кружащиеся возле афишных тумб, слова, рекламными воздушными змеями сопровождающие городские трамваи, слова, в листовках сваливающиеся с небес, слова, которых вчера еще не было, но которые сегодня являются уже завтрашними словами, клочья слов, каллиграфически выписанные на холсте художником, имя которого неизвестно, тогда как вырожденческая природа творчества не вызывает сомнений:

Орудие Провидения / Любишь ребенка, своди его в магазин игрушек Френкеля / Да отсохнет рука, обведшая слово «нет» / Покупайте без опаски наши лаки, наши краски, только в магазине Фритце краска каждая искрится / Братство по крови / Кровосмешение / Клятва на крови / Закон о чистоте расы / Соображения отца гимнастики Яна о франкмасонах / Молоко-продукты Миаг-Майера / Клетки души и предательство рода / Весь народ проголосует десятого апреля «за» / Чему радуется житель Вены, воротясь в родной город: родниковой воде и хлебу «Анкер» / Глас народа — глас Божий / 1935 год: возвращена Саарская область, 1936 год: освобождена Рейнская область, 1937 год: торжественно перечеркнута ложь о военной контрибуции, 1938 год: Немецкая Австрия вошла в состав рейха.

Шуберт, Шуберт, отчего ты Перелистываешь ноты: Столько песен написал И ни капли не устал!

Браунау-на-Инне: малая родина фюрера / Цель паломничества для немецкой молодежи / Альтеттинг: цель паломничества для тевтонской старины / «Пудреница маркизы-отравительницы» / «Жена в шкафу» / «Кровавая гибель венгерского Паяца» / «Уроженец Вены — крупье в бразильском казино» / Хватит печатать романы-фельетоны / Венская пресса становится немецкой / Зачем мне корни, если есть крылья / Наглые высказывания еврейского писаки / Вино выйдет отменное / В Каноссу мы не пойдем, разве что — всем певческим союзом / Политика не есть научная дисциплина.

Вверх и вниз! Вверх и вниз! Вот забава для девиц! На волшебном колесе Завизжат мгновенно все!

Вальдфиртель, один из административно-географических районов Нижней Австрии, расположен на плато между возвышенностью и низиной и представляет собой гармонический переход между ними. Здесь процветает высокоразвитое земледелие и виноградарство, плато является также европейским водоразделом между бассейнами Эльбы и Дуная. Здесь родились неутомимый воитель рыцарь фон Шенерер, романтический сочинитель Хамерлинг, творец нежной народной музыки Йоханн Шраммель: такова малая родина фюрера, вот откуда родом Гитлерова семейка.

«Рыть в хорошем темпе» — наказ лагерного старосты / «Окучивать кузов» — производить погрузку в ударном темпе / Катехизис концентрационного лагеря / Имя? / Кем был раньше? / Ответ: драматургом / Лагерный староста с отвращением: похоже на то / Сколько зарабатывал в месяц? /И за такие-то деньги высмеивал национал-социализм? — Пощечина / Что? / Что ты сказал? / Почтительнейше просит простить его / Ради победы покатятся головы.

Искусство вырожденцев и впрямь способно сбить с толку, а ведь Агасфера с Матросиком и без того разделяют многие века, — попытка преодолеть это расстояние предпринята здесь в виде смехотворной трюковой съемки. Прямое взаимопонимание невозможно, а только опосредованное, оракулообразное, лишенное временной перспективы.

Матросику не остается ничего другого, кроме как, вспомнив старинную шутку о Хансле в соборе святого Стефана (трижды обойди амвон, на котором установлен мраморный бюст зодчего собора, и каждый раз спрашивай у него «Хансль, что ты тут делаешь?» — и два раза он не удостоит тебя ответом, а на третий скажет: «Ничего!»), начать расхаживать кругами возле восседающего на Магдаленином лугу Агасфера, каждый раз задавая ему вопрос: «Агасфер, что останется от моего города?» Два раза Агасфер не удостаивает его ответом, а на третий говорит:

— Ничего!

Капитан Своей Судьбы вновь пытается открыть окно в купе, сквозняки и отвратительную угольную пыль он игнорирует, ему хочется высунуть голову из окна, чтобы воочию убедиться в том, что, наконец, после Пунтигама, Эбтиссендорфа, Карлсдорфа, Верндорфа и Вильдона поезд подъезжает к Лебрингу и хотя не делает там остановки, оттуда уже рукой подать до Лейбница, потом только Эренхаузен, а дальше сразу же Шпильфельд-Штрас и государственная граница. Но оконная механика теперь даже в относительно привилегированных поездах функционирует далеко не безупречно, что, впрочем, общеизвестно, и Капитану удается приоткрыть окно всего на десяток сантиметров, что, правда, не позволяет увидеть воочию долгожданную государственную границу, зато обеспечивает все купе пренеприятнейшим сквозняком и свистом. Тряся окно и приникая к нему всем телом, Капитан пытается расширить образовавшуюся щель, однако раму заклинило; кровь меж тем ударяет ему в голову, опустить окно ему на такой лад, правда, не удается, зато прилив крови гарантирует мозгу такой калейдоскоп воспоминаний, что хотелось бы подчеркнуть: теперь Капитан Своей Судьбы, похоже, окончательно спятил! Я не подчеркиваю, я просто протоколирую: таким образом ему удастся вызвать целый калейдоскоп воспоминаний о венском Пратере, вообразить ярмарку, сказочный край с автоматами, продающими сласти и предсказания счастливой любви, с блошиным цирком и мчащимся по пещерам Призрачным поездом, сувенирный калейдоскоп фирмы Калафатти из мира волшебных фонарей, диарам и панорам, из мира, в котором женщин распиливают пополам, в котором функционируют стрелковые тиры и силомеры, в котором наличествует музей восковых фигур и собрание неаппетитных анатомических уродцев, именуемое паноптикумом, — все это он вызывает к жизни, насилуя заклинившую механику окна, а результат получается столь же непредсказуемым, как при внезапных приступах головокружения, охватывающих тебя во время или после катанья на американских горках, и весь мир переворачивается вверх ногами, и звезды почему-то оказываются внизу. И ключевой персонаж прославленного аттракциона Калафатти претерпевает удивительную метаморфозу. И перед тобой отныне не безупречно величественный китаец с длинной, до полу, косой, покачивающийся, как стрелка метронома, под воздействием спрятанного от глаз публики механизма, не его китайский палец, указующий вверх, едва карусель приходит в движение, — одним словом, это больше никакой не китаец из книжки с картинками, под механическую музыку вращающийся вокруг собственной оси, а сам Адольф Гитлер с железным крестом первой степени и золотым партийным значком. Рейхсфюрер вращается вокруг своей оси в коричневой, как человеческий кал, униформе СА под музыку Баденвейлерского марша. Рука китайца превратилась в руку фюрера, которая вновь и вновь вскидывается в новомодном приветствии: Хайль!

Лошадки аттракциона, морды которых внезапно превратились в лица сорокалетних жительниц Вены, почувствовавших нынешней весной политический и религиозный пыл, радостно ржут, приветствуя новую центральную фигуру. Лошадка Жозефина Виммер взывает: «Взберись на меня, взберись на меня, взберись на меня еще разок, мой принц Евгений, мой Радетель Рейха, ты и без того — на самом верху, но взберись еще разок и на меня тоже, теперь у нас дело сладится, а мне не придется торчать под хвостом, ты и так уже на самом верху, взберись же на меня, у нас дело сладится, взберись же, взберись!..»