Матросику хочется однако же забыть о сомнительной номенклатуре названия гидрографической службы и ознакомиться с уровнем воды ниже по Дунаю, ниже, а значит, вне компетенции новой власти, — лишь бы не заглядывать в отдел политики «Венской газеты». Он судорожно размышляет над тем, как соотносится с ординаром уровень воды где-нибудь между Пресбургом и Будапештом, можно ли назвать и признать его не выходящим за рамки всегдашнего в районе Мохача, Нойзаца или Землина, и не окажут ли косовские весенние бури с силой ветра в 9 и 10 баллов, которых традиционно опасаются, столь пагубного воздействия на весь бассейн Дуная между Железными Вратами и Турну-Северином, что точные сводки станут невозможными в принципе. Если бы только удалось посреди пресловутой косовской бури очутиться в безопасности на островке Ада Калех длиною в две тысячи метров, осененном и подавленном высоким минаретом мечети, на островке, затерянном между Орсовой и Железными Вратами, — так вот, если бы удалось такое, то остались бы только боль и печаль из-за того, что остров политически блаженных так мал и ни на что не годен, мал и негоден настолько, что его просто-напросто упустили из виду, заключая мирный договор 1878 года, вследствие чего он до 1912 года принадлежал Турции; однако, вопреки столь замечательной перспективе, нельзя же и впрямь эмигрировать на остров Ада Калех: хотя оказаться забытым силами мировой политики на целых 34 года, что лишь ненамного меньше нынешнего возраста Матросика, — ситуация воистину неописуемо прекрасная и, может быть, еще более волнующая, чем самая безумная мечта об обретении политической нирваны в Центральной Европе! Так что более реалистическим занятием, не исключено, является прилежное продолжение прежней забавы: окунать свинцовый лот, замеряя уровень воды где-нибудь на островках в дельте Дуная, между Измаилом и Сулиной, посреди охотящихся на рыбу пеликанов, с тем чтобы в дальнейшем выйти в открытое море, а значит и на свободу. Причем далеко не обязательно море должно оказаться Черным, это может быть любое из первозданных морей, простиравшихся и бушевавших некогда на пространстве от Вены за внешним краем Карпат до самого Черного, а затем и Каспийского, а затем и Аральского морей, — Понтийское или Сарматское море, — в тысячелетней, да нет, в миллионолетней перспективе дотошная точность географических названий, подобающая скорее справкам в полицейской картотеке, лишается определяющего значения, главное для меня во всем этом — тот научно доказанный факт, размышляет Матросик, что уровень этого немыслимо бескрайнего моря был на сто метров выше, чем шпиль собора святого Стефана.

Улицы древнего города нибелунгов оказываются таким образом ничем иным, как расселинами на дне морском, расселинами, густо заросшими кораллами, и Жозефине Виммер больше не взобраться на бронзовую лошадь принца Евгения, — хоть и забралась она достаточно высоко, чтобы заглянуть под хвост, — ей приходится оседлать морского конька, чтобы прибыть из Пётцляйнсдорфа на площадь Героев, где как раз вчера впервые прошло всегерманское празднование 1-го мая, — и у подножия гигантского Майского дерева, в треугольнике между сразу как бы съежившимися монументами эрцгерцога Карла, принца Евгения и памятником Неизвестному Солдату у внешних крепостных ворот, образовалась кристаллическая соляная корка, которую по крупинке слизывают морские коровы. И ортсгруппенляйтер Вавра уже не в силах вскинуть руку в нацистском приветствии посреди Пётцляйнсдорфской аллеи. Обе руки понадобились для мощных взмахов, чтобы догнать в воде легионера Рихарда Виденцки, которому он пособляет в возведении подводного замка на месте нашей конфискованной квартиры! Инвалиды войны, выставленные в мышино-серых инвалидных колясках на привилегированные места перед фасадом нового Хофбурга, аккуратно расставленные посреди декоративных лавров и пальмовых ветвей и тоже изготовившиеся выбросом руки вперед поприветствовать фюрера на чисто немецкий лад возле живописно возвышающегося дворцового остова, вынуждены привинтить гребные лопасти к бортам колясок, чтобы убраться с площади Героев восвояси. И самому Адольфу Великому пришлось бы нырнуть за этой жемчужиной среди остальных городов с балкона нового Хофбурга, — «Не сомневайтесь, этот город я рассматриваю как подлинную жемчужину», — и поначалу от него ничего не осталось бы, кроме жемчужной гирлянды воздушных пузырьков, да и те недолго просуществовали бы в своей переменчивой форме на морской глади, и как знать, может, он и не вынырнул бы совсем? Однако не стоит прикипать сердцем к городам, опустившимся на дно морское, говорит себе Матросик, эти метаморфозы, которые я разыгрываю на сто метров выше шпиля святого Стефана и все же под поверхностью моря, в лучшем случае превращают мой родной город, гитлеровскую Вену, в город нибелунгов, город моих еврейских предков — в Вену понтийскую или в Вену сарматскую. А поскольку Вена, как известно, остается Веной, то никакие тысячелетья не в счет!

Правда, хорошо вместо барабанящих и свистящих шутовских шествий гитлерюгенда, разворачивающихся в проникнутом дыханием ранней весны Венском лесу, с их неизменными припевами: «Проснись, Германия!» и «Смерть евреям!» увидеть дельфинов, кашалотов, гигантских черепах, мастодонтов и динотериев, а вместо баварского вспомогательного корпуса, громыхающего через весь город гуляшной артиллерией полевых кухонь, — морских коров с трепещущими у волнорезов ноздрями: взгляните только, как пенится вода, разбиваясь о крутые склоны Леопольдсберга и Каленберга, вдохните чистый морской воздух; хорошо вместо человека, разместившего в газете объявление: «Ариец хочет полностью или на правах партнера возглавить процветающее предприятие. Ответы присылать под девизом „Выгодно“», — увидеть носорога, щиплющего травку на волшебном лугу у родника святой Агнессы, одновременно теребя уставленным в небеса зубом мудрости кору какого-нибудь дерева в тропическом Венском лесу. Мирная Вена динозавров, она же Вена тропиков, с крокодилами на муниципальных футбольных стадионах и человекообразными обезьянами, расплодившимися там, где мы когда-то сидели в уютных винных кабачках на городской окраине, — картинка, зоологически похожая на ту, что и по сей день можно наблюдать в какой-нибудь лагуне или лагу ночке индо-малайского архипелага…

Под парусами выйти отсюда на простор совершенно пустынного, иссиня-синего Сарматского моря, на котором редкими лесистыми островками проступают нагорье за Лейтой и Хундсхаймерская возвышенность, — вот такое плаванье пришлось бы мне по вкусу, думает Матросик, складывая наконец экземпляр «Венской газеты» с гидрографической сводкой и кладя его рядом с собой на мягкое сиденье купе.

Из несуществующего фотоальбома

Моментальный снимок № 1 (со вспышкой):

Эрнст Катценбергер, продавец сонников,

в «Кабинете Жозефины Мутценбахер»

Тут бы его и сфотографировать в ходе одного из регулярных (раз в две недели) визитов в тайное царство литературного порока, в сводчатую комнату на задах городской книжной лавки, пока Бруно Виммер и Матросик были еще компаньонами. Конечно, с его сонниками сюда не сунешься, да и клиент из него никакой, — эротическая литература, издаваемая нумерованными экземплярами, человеку его уровня обеспеченности недоступна.

И все же на снимке со вспышкой он бы запечатлился, никуда не делся, — Эрнст Катценбергер, венский щеголь, персонаж со страниц сонника: волосы цвета вороньего крыла и безукоризненно гладкие, как конский хвост, вечно лоснящиеся свежей порцией бриллиантина, на одежде — ни пылинки, брюки отутюжены, складочки — резкие, но не бросающиеся в глаза, серые гамаши поверх черных башмаков, перстень с печаткой на мизинце, не золотой, однако же позолоченный, уста красавчика Эрнста уже наполовину отверсты, что знаменует начало одного из столь обожаемых Виммером и Матросиком «катценбергеровских монологов» (из-за которых его сюда пускали и даже радостно принимали), монологов на одну из двух тем, в которых он лучше всего разбирается: женщины и рынок сонников.