* * *

Звезды падают в синюю мглу, За деревнею, в ближнем околке. На вечернем покосном лугу Не устали кричать перепелки. Вот маячат большие стога. Реактивный проходит со свистом. И на месяце старом рога Так же ярки в дымке серебристом. И паромщик поет на корме, Над водой свесив ноги босые. И сдается, что двое во тьме Нежно шепчут слова дорогие. 1976

* * *

И вот вхожу в знакомую страну – Цветов и трав, и пашни незабытой. И коршун держит в лапах тишину, Кружа своей разбойною орбитой. И злой комарик с криком «Помоги!» Напрасно бьется в лапах паутины. И по тропинкам ползают жуки Как тяжело груженные машины. Я слышу вновь крестьянский зов земли! Она парит к полуденному зною. Над ней, как пули, носятся шмели, В нектар цветов ныряя головою. А там, где с пашней слился окоем, Найду друзей по тракторному гулу. Былинной Русью пахнет чернозем. И вновь в себе я чувствую Микулу! 1976

Баллада о доме

Он в ночи полыхнул вдобавок, Прибежали – с полатей, с лавок, Кто ведром, кто багром звеня. Но куда там – стена огня! Подступись тут! Рвались патроны, Сам собой бил свинец каленый – Из охотницкой кладовой – Дробью крупною, нолевой. Утром в печке, торчащей знобко, Уцелевшей, горшок с похлебкой Порывался – в который раз! – Сдетонировать, как фугас. Мы вздыхали на головешки, Из последнего – чашки, ложки – Погорельцу несли: возьми! Так всегда было меж людьми. При фашистах иль печенегах, Кем бы он, погорелец, не был, Не бросали в беде. Потом Возводили и новый дом. Под раскатом любого грома Русским людям нельзя без дома. Чтоб всегда в стороне родной – Крыша, ставни и дым печной! Вот и встал он – былого краше! На пригорке, в селенье нашем, Недалеко от большака, Как задумали – на века. 1976

Прием пушнины

Принимает пушнину приемщик и спец – Дым махорочный стелется низко, – Он сидит на полу, как восточный купец, Назначает он цены без риска. Он хозяин участка и, не торопясь, Принимает за штукою штуку: Слева лисьего меха гора поднялась, А соболья – по правую руку. А на струганых лавках, степенность храня, В полушубках тугих, как кольчуги, Восседает сибирская наша родня – Все охотники здешней округи. Будет к вечеру дом наш ходить ходуном, Будет сплясано за ночь немало! Вот меня отряжают за красным вином: Загудят мужики небывало! А приемщик хитро намекает на жен: Что, мол, скажут? Заявятся скопом! Но охотники тут же идут на рожон, Рукавицами хлопая об пол. И сдается приемщик, он к стенке прижат. Он расчет совершает по кругу: Четвертные и сотни – все справа лежат. Ну а трешки – по левую руку. Будет к вечеру дом наш ходить ходуном. Будут стены качаться от пляски! А окрестные зайцы за снежным бугром – В первый раз ночевать без опаски. 1976

Железная нить

К экзотике столь знаменитой, Конечно, душа не глуха: К хорею, к лягушке расшитой, К тынзяну в руках пастуха. Сполохи, сполохи, сполохи! Но вдруг упирается взгляд В деталь современной эпохи, В соседство моторов и нарт. Я слышу, как воют долота, – Глубинный штурмуется пласт. В разорванной хляби болотной Гудит геометрия трасс! Сдалась под напором металла Полярных земель тишина. В старинный орнамент Ямала Железная нить вплетена. 1976

Наантали

М. 3ахарову

Не случайно запомнил: Мы там ночевали И глазели па кирху С трефовым крестом. городок Наантали, Отель «Наантали»! Что-то русское Слышалось В имени том. И красивая девушка Возле киоска так щемяще мои Всколыхнула года, Что совсем было близко До внешнего сходства С городками, где счастлив Я был иногда. Вспоминается, Как с приближением ночи, Невозможно о милой грустилось Хоть плачь. И напрасно – с рекламы Зеленые очи Зазывали утешить От всех неудач. А на утро мы тот городок Покидали, Не заманит назад Никаким калачом. Но опять я шепчу: «Натали... Нааитали...» И жалею, жалею, Не знаю, о чем. 1977