Но вот из-за пригорка показалась еще более густая лавина. Посмотрев в подзорную трубу, король узнал в той лавине русскую конницу. Впереди скакал широкоплечий генерал. Неприятельская конница резко отличалась от кирасир Веделя. У тех за плечами висели ружья, металлические латы делали их похожими на средневековых рыцарей. У русских же, кроме сабель, которыми они угрожающе размахивали, не было ничего. Если не считать сабель, они были безоружны, и казалось безумием с их стороны таким образом идти в бой. «Столкнувшись с моими кирасирами, они просто разобьются, словно о скалы», — подумал король.

Ведель, заметив опасность с фланга, вовремя развернул свой отряд. Еще минута, и одна лавина ударилась о другую.

Нет, русские не разбились, не попадали с лошадей, столкнувшись с вооруженным до зубов противником. Налетев, словно орлы, они молниеносно клевали врага, ловко увертываясь от ответных ударов. Трудно было определить, что кирасирам мешало больше: то ли ружья, закинутые за спину, то ли тяжелые доспехи, только, они намного уступали русским в изворотливости. И это губило их.

На поле уже металось множество испуганных лошадей без седоков, а кирасиры все еще никак не могли поверить, что побеждают не они, а русские. Некоторые пытались воспользоваться ружьями — главным, как им казалось, преимуществом перед русскими, но сабли настигали их раньше, чем они могли спустить курки.

Со стороны леса, подступающего к высотам, показалась еще одна лавина. Австрийская конница! Король узнал ее сразу по мундирам и кирасам кавалеристов. Стало ясно: Веделю не устоять. Да тот и сам, видимо, это понял и стал отступать под прикрытие прусской артиллерии.

С досады король бросил подзорную трубу. Рушились его последние надежды. Чаша весов все заметнее склонялась в пользу противника.

Ободренные успехом кавалерии, русские полки ударили во фланг еще недавно наступавшей неприятельской колонны, угрожая расчленить ее на части. Прусская пехота не выдержала и обратилась в бегство. Русские погнались за ней по пятам.

Надо было остановить эти русские полки. Но как? Чем? Ведель со своими кирасирами скрылся с глаз. В распоряжении короля оставались только два эскадрона под командованием подполковника Бидербе.

— Друг мой, — обратился король к подполковнику, — ударьте по тем полкам, что вторглись в лощину, остановите их, иначе они наделают много бед.

Последний резерв — последняя надежда.

Подполковник Бидербе, опытный офицер, пропахший пороховым дымом многих сражений, понимал нелепость этого приказа, но не осмелился ослушаться. Его люди устремились в атаку. Однако не успели они доскакать до лощины, как дорогу им преградили русские кавалеристы. То был Чугуевский казацкий полк, посланный Румянцевым. Схватка продолжалась всего несколько минут. Оба эскадрона были истреблены, а их командир взят в плен.

— Убейте меня, я не вынесу этого позора! — в отчаянии закричал король.

Адъютанты, окружавшие его величество, понуро молчали. Вскоре они заметили, как от русского кавалерийского полка, только что расправившегося с эскадронами подполковника Бидербе, отделился небольшой отряд, взяв направление в сторону наблюдательного; пункта короля.

— Ваше величество, — встревожились адъютанты, — через минуту русские будут здесь! Надо уходить.

Король не двигался, словно окаменев. Адъютанты взяли поводья его лошади и, ни о чем больше не думая, как о спасении его величества, поскакали в тыл. Прусская армия отступила, и остановить ее было уже невозможно.

Фридрих Второй еще до наступления ночи переправился с адъютантами и охраной на левый берег Одера. Состояние его было ужасным. За минувший день он исхудал настолько, что обозначались скулы, глаза светились лихорадочным блеском. Он ни с кем не говорил и все время твердил, что не хочет больше жить.

На другой день, немного успокоившись, он написал своему министру в Берлине Финкейштейну письмо, в котором не пожелал приводить никаких оправданий. Он писал:

«Из сорока восьми тысяч воинов у меня осталось не более трех тысяч. Все бежит. Нет у меня власти остановить войско. Пусть в Берлине думают о своей безопасности. Последствия битвы будут еще ужаснее самой битвы. Все потеряно. Я не переживу погибели моего отечества!»

В главной квартире русской армии подводили итоги сражения. Потерпев поражение, противник оставил на поле боя двадцать шесть знамен, два штандарта, сто семьдесят две пушки, более десяти тысяч ружей. В плен взято более четырех с половиной тысяч человек, подобрано и предано земле свыше семи тысяч шестисот убитых. Число погибших и раненых с нашей стороны достигло тринадцати тысяч.

В то время, когда главнокомандующий изучал представленные ему сведения о потерях, к нему вошел Румянцев. Командир дивизии принес с собой подзорную трубу и шляпу необычного вида, таких в русской армии не носили.

— Что это значит? — с недоумением спросил Салтыков.

— Это вещи короля Фридриха Второго, — отвечал Румянцев, улыбаясь. — Их подобрали наши казаки, когда гнались за ним.

Салтыков с интересом оглядел необычные трофеи, покачал головой.

— Ваши люди дрались хорошо, — заметил он, — особенно кавалеристы. Но меня удивило, почему ваши конники выскочили на поле без ружей?

— Ружья остались в обозе.

— Забыли раздать?

— Ваше сиятельство, видели ли вы когда-нибудь, чтобы, атакуя неприятеля, кавалеристы пускали в ход ружья?

— Не помню.

— Я тоже не помню. У конников есть пистоли, которыми пользоваться удобнее, чем ружьями.

— Возможно, вы правы, — подумав, промолвил Салтыков. — Но, голубчик мой, есть же устав!.. Впрочем, ладно, — сдался он, — победителей не судят. Люди ваши действовали отменно, и я непременно укажу о том в реляции императрице.

Реляция, о которой говорил главнокомандующий, была послана 9 августа. А спустя две недели Румянцев получил из Петербурга за подписью великого канцлера такое письмо:

«Государь мой Петр Александрович!

Поздравляю ваше сиятельство с проявлением при Франкфуртской баталии отличной храбрости и умения в управлении войсками. Мы всегда того ожидали от вас. С удовольствием приветствую отданную достоинствам вашим справедливость, по которой вы удостоены ныне от ее императорского величества кавалером ордена Святого Александра Невского. Я верю наперед, что сей отличительный знак чести и монаршего благоволения будет служить похвальным вашему сиятельству поощрением к оказанию отечеству вящих услуг…

Граф Михайло Воронцов».

Орден Святого Александра Невского был первым орденом Румянцева за его воинские заслуги.

Глава VI

Трудны к миру дороги

Победа над Фридрихом Вторым при Кунерсдорфе была встречена в Петербурге с большим ликованием. В городе звонили во все колокола, палили из пушек. Указом императрицы главнокомандующий граф Салтыков был произведен в генерал-фельдмаршалы, многие генералы удостоились орденов и прочих наград. Австрийская императрица Мария Терезия со своей стороны прислала Салтыкову и другим русским генералам подарки.

В столицах союзных государств считали, что до полной победы теперь уже близко. Еще один удар, и Пруссия покорится. Но ожидаемого удара не последовало. Главнокомандующий австрийской армией фельдмаршал Даун надеялся на русскую армию. Он считал, что доконать впавшего в уныние прусского короля в состоянии один Салтыков, и советовал русскому фельдмаршалу не медлить с погоней, дабы не упустить случая наградить себя новыми лаврами.

Австрийский военачальник играл на честолюбии. Однако русский главнокомандующий, как на грех, оказался лишенным этого качества и наотрез отказался стать единоличным обладателем славы покорителя Пруссии. Он желал поделить ее, эту славу, с самим господином Дауном, а так как Даун на это не соглашался, решил пока от решительных действий воздержаться.