«Ах, зачем ты смеялся так звонко…»

Ах, зачем ты смеялся так звонко, Ах, зачем ты накликал беду, Мальчик с плоским лицом татарчонка И с глазами, как звезды в пруду. Под толстовкой твоей бледно-синей Кожа смуглой была, как песок, Раскаленный от солнца пустыни. Были губы твои, как цветок За высокой стеною мечети Расцветающий ночью в саду… Что могу я сегодня ответить? Сам себе ты накликал беду. 9 ноября 1925

«От жгучей капли атропина…»

От жгучей капли атропина Как звезды черные — зрачки. Одним движением руки Бесценный дар любви единой Мной был отвергнут навсегда… Слепые годы мчатся мимо, И прячу я под маской грима Десятилетия стыда. Я покрываю щеки пудрой, На бледный рот кладу кармин… О, если б жизни злой, немудрой, Мне возвратить тот миг один! 11 ноября 1925

«Вейся выше, черный пламень…»

           Вейся выше, черный пламень, превращайся в тьму, то, что было между нами,            не приму.            Все равно — ползучим дымом стелятся слова: Ты всегда был нелюбимым,            я — давно мертва…            Но в ночи костром пылая, рвется, душит страсть, ненасытная и злая, —            ниже не упасть…            Что нам думать. Будь покорным и не прекословь. Вейся, бейся пламень черный,            черная любовь… 17 ноября 1925

«Ангел громко и мерно читает…»

Ангел громко и мерно читает            Уже много ночей            Книгу жизни моей, Вся, как солнце, она золотая, Каждый четко записан в ней день, Каждый месяц — певучая стая, — И проходят года, расцветая,            Как густая сирень. Но одна есть страница пустая            Уже в самом конце —            И с печалью в лице Ангел книгу мою закрывает… Даже он, даже ангел не знает            То, что будет в конце. 18 ноября 1925

«Хочу опять. Опять хочу того же…»

           Хочу опять. Опять хочу того же, чтоб радость, чтоб испуг переломились в звук и стали тем, что мне всего дороже, — текучей строчкою стиха… Но я глуха. Мир для меня — камней немые глыбы, гниющих трав седые вороха, заснувшие в реке от зимней стужи рыбы. Во всем, везде тяжелого греха застывший лик. И я его двойник… Теченьем нестерпимой боли я сердцем поневоле обставшее гниенье повторяю.            И умираю.            А я хочу дрожанья бытия, хочу, чтобы и я простерла крылья рук, как крылья птиц. Хочу, чтоб каждый звук ложился на небе в живой чертеж зарниц, и пело все вокруг… Хочу здесь быть опять,            чтоб снова видеть, петь,                       смеяться и рыдать.

«Я ветви яблонь приняла…»

           Я ветви яблонь приняла, их жест дающий и смиренный, почти к земле прикосновенный            изгиб крыла.            Как будто солнечная сила на миг свой огненный полет в земных корнях остановила,            застыв, как плод.            Сорви его, и он расскажет, упав на смуглую ладонь, какой в нем солнечный огонь,            какая в нем земная тяжесть. Июль 1926, Мальцево.

«Нет реки такой глубокой…»

Нет реки такой глубокой, Нет тюрьмы такой высокой, Нет страны такой далекой, Куда б не пришла любовь.            Выше тюрьмы она,            Глубже реки она,—            Нет для нее пространства. И все, кто любили, живут до сих пор, Только с любовью направь на них взор. Видишь, под белым терновым кустом            Плачет о милом Доэтта? Видишь, как к кубку с волшебным питьем            Губы Изольды припали? Видишь — стоит в голубом покрывале            Вечная роза поэта — Имя ее на земле: Беатриче. Слышишь, Роланд свою милую кличет            В пламени битвы? Слышишь, к Мадонне возносит молитвы,            Песни-молитвы монах? «Ты — звезда морей нездешних, Ты — цветок от лилий вешних,            Дорогой алмаз. Ты — сокровище сокровищ, От немыслимых чудовищ            Ты спасаешь нас…» Тем, кто любит, — не смириться, А, как рыцарь, надо биться, Деве-Матери молиться,            Чтоб Ее рука Отворила дверь темницы, Чтобы высохла река, Чтобы сжалась вся пустыня            В золотой комок… Кто любовь из сердца вынет Хоть на малый срок? 15 октября 1927