Не кует, не то пророчит,

Не то свой луг разрезать хочет

На трехвершковые площадки,

Не то он лугового бога

На языке зеленом просит:

- Дай мне пожить еще немного,

Пока травы коса не косит!

Девочке в сером халате,

Аньке из детского дома,

В женской четвертой палате

Каждая малость знакома

Кружка и запах лекарства,

Няньки дежурной указки

И тридевятое царство

Пятна и трещины в краске.

Будто синица из клетки,

Глянет из-под одеяла:

Не просыпались соседки,

Утро еще не настало?

Востренький нос, восковые

Пальцы, льняная косица.

Мимо проходят живые.

- Что тебе, Анька? - Не спится.

Ангел больничный за шторой

Светит одеждой туманной.

- Я за больной. - За которой?

- Я за детдомовской Анной.

Мебель трескается по ночам.

Где-то каплет из водопровода.

От вседневного груза плечам

В эту пору дается свобода,

В эту пору даются вещам

Бессловесные души людские,

И слепые, немые, глухие

Разбредаются по этажам.

В эту пору часы городские

Шлют секунды туда и сюда,

И плетутся хромые, кривые,

Подымаются в лифте живые,

Неживые и полуживые,

Ждут в потемках, где каплет вода,

Вынимают из сумок стаканы

И приплясывают, как цыганы,

За дверями стоят, как беда,

Сверла медленно вводят в затворы

И сейчас оборвут провода.

Но скорее - они кредиторы

И пришли навсегда, навсегда,

И счета принесли. Невозможно

Воду в ступе, не спавши, толочь,

Невозможно заснуть, - так тревожна

Для покоя нам данная ночь.

Номера - имена телефонов

Постигаются сразу, когда

Каждой вести пугаешься, тронув

Змеевидные их провода.

Десять букв алфавита без смысла,

Десять цифр из реестра судьбы

Сочетаются в странные числа

И года громоздят на гробы.

Их щемящему ритму покорный,

Начинаешь цвета различать,

Может статься, зеленый и черный

В-1-27-45.

И по номеру можно дознаться,

Кто стоит на другой стороне,

Если взять телефонные святцы

И разгадку найти, как во сне,

И особенно позднею ночью,

В час, когда по ошибке звонят,

Можно челюсть увидеть воочию,

Подбирая число наугад.

А ну-ка, Македонца или Пушкина

Попробуйте назвать не Александром,

А как-нибудь иначе! Не пытайтесь.

Еще Петру Великому придумайте

Другое имя! Ничего не выйдет.

Встречался вам когда-нибудь юродивый,

Которого не называли Гришей?

Нет, не встречался, если не соврать.

И можно кожу заживо сорвать,

Но имя к нам так крепко припечатано,

Что силы нет переименовать,

Хоть каждое затерто и захватано.

У нас не зря про имя говорят: оно

Ни дать ни взять родимое пятно.

Недавно изобретена машинка:

Приставят к человеку, и - глядишь

Ушная мочка, малая морщинка,

Ухмылка, крылышко ноздри, горбинка,

Пищит, как бы комарик или мышь:

- Иван!

- Семен!

- Василий!

Худо, братцы,

Чужая кожа пристает к носам.

Есть многое на свете, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам.

                              Тогда я запер на замок двери своего дома и ушел вместе с другими.

                                                                                                                         Г.Уэллс

Сам не знаю, что со мною:

И последыш и пророк,

Что ни сбудется с землею,

Вижу вдоль и поперек.

Кто у мачехи-Европы

Молока не воровал?

Мотоциклы, как циклопы,

Заглотали перевал,

Щелестящие машины

Держат путь на океан,

И горячий дух резины

Дышит в пеших горожан.

Слесаря, портные, прачки

По шоссе, как муравьи,

Катят каторжные тачки,

Волокут узлы свои.

Потеряла мать ребенка,

Воздух ловит рыбьим ртом,

А из рук торчит пеленка

И бутылка с молоком.

Паралитик на коляске

Боком валится в кювет,

Бельма вылезли из маски,

Никому и дела нет.

Спотыкается священник

И бормочет: - Умер бог,

Голубки бумажных денег

Вылетают из-под ног.

К пристани нельзя пробиться,

И Европа пред собой

Смотрит, как самоубийца,

Не мигая, на прибой.

В океане по колена,

Белый и большой, как бык,

У причала роет пену,

Накренясь, "трансатлантик".

А еще одно мгновенье

И от Страшного суда,

Как надежда на спасенье,

Он отвалит навсегда.

По сто раз на дню, как брата,

Распинали вы меня,

Нет вам к прошлому возврата,

Вам подземка не броня.

- Ууу-ла! Ууу-ла! - марсиане

Воют на краю Земли,

И лазурный луч в тумане

Их треножники зажгли.

Исполнены дилювиальной веры

В извечный быт у счастья под крылом,

Они переезжали из пещеры

В свой новый дом.

Не странно ли? В квартире так недавно

 Царили кисть, линейка и алмаз,

И с чистотою, нимфой богоравной,

 Бог пустоты здесь прятался от нас.

Но четверо нечленов профсоюза

Атлант, Сизиф, Геракл и Одиссей

Контейнеры, трещавшие от груза,

Внесли, бахвалясь алчностью своей.

По-жречески приплясывая рьяно,

С молитвенным заклятием "Наддай!"

Втащили Попокатепетль дивана,

Малиновый, как первозданный рай,

И, показав, на что они способны,

Без помощи своих железных рук

Вскочили на буфет пятиутробный

И Афродиту подняли на крюк.

Как нежный сгусток розового сала,

Она плыла по морю одеял

Туда, где люстра, как фазан, сияла

И свет зари за шторой умирал.

Четыре мужа, Анадиомене

Воздав смущенно страстные хвалы,

Ушли. Хозяйка, преклонив колени,

Взялась за чемоданы и узлы.

Хозяин расставлял фарфор. Не всякий

Один сюжет ему придать бы мог:

Здесь были: свиньи, чашки и собаки,

Наполеон и Китеж-городок.

Он отыскал собранье сочинений

Молоховец и в кабинет унес,

И каждый том, который создал гений,